MOBY. Саундтрек моей жизни - Моби

Мой отец умер, мне было почти три года, и мама только что стала хиппи.

Дети должны бывать на похоронах родителей – это очевидно. Единственные дети одиноких родителей тем более должны бывать на их похоронах – это еще очевиднее. Я жил в сорока милях от церкви, где должны были похоронить маму, никакой обязательной к посещению работы у меня не было, так что я не мог придумать никаких других объяснений того, что я не явился на мамины похороны, за исключением слишком боязливого подсознания.

Я бросился к шкафу, схватил черный костюм и оделся, потом завязал галстук, обулся, взял бумажник и ключи. Я хотел было убрать кошелек во внутренний карман пиджака, но там уже кое-что было: спичечный коробок из театра «Гармони Бурлеск». Открыв его, я увидел номер телефона и подпись «КРИСТАЛ ХХХ». Костюм, в котором я поеду на мамины похороны, я в последний раз носил в «Гармони Бурлеске» в Трибеке, самом грязном и развратном стриптиз-клубе Нью-Йорка. Скорее всего, в районе паха до сих пор сохранились запах духов и блестки. Я просто ужасный человек.

Я выбежал из дома и остановил такси.

– Можете довезти до Норуока, Коннектикут? – спросил я.

– Двести долларов, – сказал таксист.

– Ладно, поехали.

Мы понеслись по Хьюстон-стрит и магистрали ФДР в сторону I-95 и Коннектикута. Я посмотрел на часы. 11:05 – должно быть, похороны только начались. Не дав мне попасть на похороны, мое подсознание, очевидно, хотело притвориться, что их не было. А мои отношения с мамой были простыми и хорошими.

Я любил маму. Она была одной из самых умных, веселых и интересных людей из всех, кого я знал. Но вот детство у меня было каким угодно, но не нормальным. Первое мое сознательное воспоминание в жизни – как мы летим в самолете в Сан-Франциско в 1968 году. Мой отец умер, мне было почти три года, и мама только что стала хиппи. Шло Лето любви, и ее светлые, когда-то аккуратно подстриженные волосы отросли и торчали во всех направлениях. Она хотела слетать к друзьям в Калифорнию, принять ЛСД и раствориться в районе Хейт-Эшбери.

Мы приземлились в Сан-Франциско, и мамины друзья встретили ее в аэропорту. С этими ребятами она вместе росла в Дариене. Несколькими годами ранее они были чопорными студентами, пившими джин и тоник на родительских яхтах на Лонг-Айленд-Саунд. Сейчас же у них были длинные волосы, бороды и куртки а-ля Дэвид Кросби с карманами, полными наркотиков. Они посадили меня на заднее сиденье своего «Фольксвагена-Жука» и поехали на квартиру в Хейт-Эшбери. Машина полнилась дымом от травки, смехом и звуками Jefferson Airplane по радио. Я попытался выпрямиться и выглянуть в окно. Я знал, что жаловаться не надо: если я что-то скажу, на меня, скорее всего, наорут.

Когда я рос, я никогда не знал, с какой мамой в этот раз придется общаться: умной и веселой или резкой и угрюмой. Когда она злилась, я сидел тихо и ждал, пока вернется добрая мама, все это время раздумывая, что же я такого сделал, чтобы разозлить ее. Сейчас же, на заднем сиденье машины, я обнаружил, что у меня есть и третья мама: двадцатичетырехлетняя хиппи, полностью захваченная наркотиками, мужчинами и контркультурой 1968 года, а сам я нахожусь на заднем сиденье «Фольксвагена» ее друзей, вдыхая дым от травки.