Счастье без правил - Алена Свиридова

Восьмого марта выглянуло солнце и осталось на небосклоне на целый день. Толпы одетых в зимние пальто с меховыми воротниками женщин и веселых подвыпивших мужчин гуляли по улицам, смущенно подставляя теплым лучам свои бледные лица. Все куда-то спешили, но спешили по-праздничному, неторопливо. В руках – авоськи с продуктами, которые выдают к празднику на любом уважающем себя предприятии, букетики красных тюльпанов или бледных нарциссов. Ну и конечно, мимозы. Немного. Одна веточка на букет, три – это уже шикарно.

В Минске явно чувствуется миграция всех и ко всем. Нужно поздравить маму, бабушку, тещу, сестру, свекровь, наконец. С утра еще было морозно, но уже к обеду корка превратившегося в лед снега, на протяжении трех зимних месяцев скрывавшая растрескавшуюся шероховатость асфальта, начинает предательски подтекать, и к пяти часам все уже дружно месят ногами внезапную распутицу. Я бесстрашно шагаю по грязной каше, обходя стороной особо глубокие места. Капли воды и грязи легко скатываются с шоколадной лаковой поверхности, что является мысками моих новых сапог.

В витринах я вижу свое отражение – высокий длинноногий силуэт в отрезном по талии пальто с расклешенной юбкой до колен. Высокий и длинноногий он потому, что сапоги, чье прикосновение я ощущаю каждой клеточкой своих ног, покоятся на трехсантиметровой платформе и двенадцатисантиметровом каблуке. Натуральное и синтетическое причудливым образом переплелось в этих фантастических сапогах. Платформа, сделанная из полиуретана, имеет ярко выраженную древесную фактуру, как будто неведомый резчик прошелся своим инструментом по темно-коричневой, вероятно, дубовой заготовке, убрал все лишнее, но полировать не стал, оставив чуть грубоватые следы резца. В отличие от дуба, полиуретан материал легкий. Так вот, на этом легчайшем постаменте покоится лаковая туфелька с тупым мыском. Она такая аппетитная, похожа на плитку ломкого горького шоколада, чья блестящая непорочность скрыта за звенящей фольгой. Туфелька сделана из самой настоящей лакированной кожи. Я даже втайне лизнула ее, когда впервые достала сапог из пахнущей чем-то нереальным коробки.

Все это великолепие называется «Сапоги-чулки». Практически «Ковер-самолет». Называются они так потому, что голенище из тянущейся искусственной тончайшей лаковой кожи безо всяких замков-молний туго, как чулок, облегает мою ногу. Если быть честной – то не совсем туго. А если быть честной до конца – совсем не облегают, мои тонкие ноги торчат, как карандаши из этих самых голенищ. Но меня это нисколько не смущает. Я счастлива так, что невозможно описать. Ведь сегодня праздник. И я имею к этому празднику самое прямое отношение. Я – женщина. И неважно, что у меня нет в руках букетика мимоз и веселого подвыпившего мужа. Я – женщина!

Останавливаюсь возле празднично украшенной витрины кондитерского магазина вовсе не для того, чтобы мысленно поглощать «Грильяж», а для того, чтобы оценить себя, как женщину, еще раз. Медленно поворачиваю голову, якобы кого-то там увидела, чтобы прохожие не подумали, что я верчусь перед зеркалом, и краем глаза любуюсь своим отражением. Я похожа на Одри Хепберн. Я вовсе не худая, как утверждают все мои родственники, а тонкая, как Одри, не могут же снимать в таких хороших фильмах просто худую актрису. На меня обращают внимание.

Я танкист среди пехоты. Мужчины, как мне кажется, тоже смотрят с интересом и даже оборачиваются мне вслед.

А сегодня вечером я иду в гости. Вот сейчас дойду пешком до конца проспекта, сяду в троллейбус, проеду четыре остановки до самого дома и начну собираться.

– Ну, здравствуй, дочь моя. Ты, оказывается, редкая свинья.

В животе вдруг образуется сосущая пустота, а ноги начинают предательски дрожать.

– Я берегу их до хорошей погоды, я их ни разу еще не надела, а тебе все равно, ты даже у меня не спросила, это ж надо, топчется по грязи и лужам! У тебя же есть свои, новые и красивые! Я тебя дома отлуплю.