Гараж - Эльдар Александрович Рязанов

Поднявшись по лестнице, Николай Сергеевич обнаружил, что дверь его квартиры опять взломана. Готовый ко всему, он вошел в пролом, заглянул в комнату и облегченно вздохнул. Картина Рембрандта была на месте. Николай Сергеевич присел на диван и стал размышлять: кому и зачем понадобилось второй раз выламывать дверь?

Глава двенадцатая

– Надо идти в музей и выяснить, почему они не паникуют! – сказал Воробьев на следующее утро.

– Но смотрительница нас опознает, – возразил следователь и с ненавистью поглядел на шедевр.

– А мы загримируемся! – подал увлекательную идею Воробьев. – Я буду без лестницы, без халата, но зато в очках!

– Мало! – высказал сомнение Мячиков. – Тебе нужны усы или борода. А мне как быть?

– Остричься наголо! – не задумываясь, решил Воробьев. – Тебя родная мать не узнает!

Но остричься Мячиков отказался:

– Страшно! А вдруг они в моем возрасте больше не вырастут?

– Как же тебя видоизменить? – задумался Воробьев, пристально разглядывая друга. – У тебя яркая внешность!

– Неужели? – Мячиков с надеждой поглядел в зеркало и не увидел в нем ничего яркого.

– Я придумал! – Воробьев даже подпрыгнул от радости. – Мы тебя перекрасим!

– В негра? – испугался Мячиков.

– Нет, не целиком, только волосы! – утешил Валентин Петрович. Ему стало по-детски интересно.

– Не желаю краситься! – заупрямился Мячиков.

– Почему?

– Стыдно! Красятся только женщины! – стоял насмерть Николай Сергеевич. – Это идиотизм. Этого не будет никогда! Лучше я приклею бороду!

– Где ты ее возьмешь?

– Есть специальный театральный магазин. Сейчас я туда позвоню.

Мячиков дозвонился директору, который ему вежливо сообщил, что в настоящий момент бород нет. Но поступление волосяных изделий ожидается в следующем квартале.

– До следующего квартала ты можешь отрастить свою собственную бороденку, – заметил Воробьев. – Придется краситься!

– Не буду! Мне все это ужасно надоело. Забирай своего Рембрандта и уходи.

– Это не по-товарищески! – обиделся Воробьев. – Хорошо, пойдем в музей незагримированными, пусть нас схватят!

Мячикову не хотелось ссориться:

– Предложи еще что-нибудь!

– Пожалуйста! – Воробьев был начинен идеями, как котлеты в столовой – хлебом. – Мы сделаем из тебя иностранца!

– Не хочу быть иностранцем! – перепугался Мячиков. – Мне и здесь хорошо!

– Не бойся, ты будешь иностранцем временно. Мы пойдем в музей как иностранные гости. Я буду изображать твоего переводчика.

– А на каком языке я должен говорить? – спросил Мячиков. – Я ведь на других языках ни гу-гу…

– Ты будешь молчать! Может быть, ты глухонемой иностранец! – нашелся Воробьев.

– А зачем глухонемому переводчик?

– Много будешь знать, скоро состаришься! – ответил старику старик.

Не позже чем через час по улице шли двое. В мужчине с приклеенными усами нетрудно было узнать Воробьева. Рядом с усатым осторожно ступал человек в чалме, сооруженной из полотенца, со смуглым лицом, в длинной белой рубахе и белых брюках, которые смахивали на нижнее белье. Туалет заканчивался босоножками, надетыми на голые ноги. В отличие от лица ноги не были смуглыми: наверное, не хватило краски.

– Тебе этот костюм очень к лицу, Коля! – шепнул иностранцу Воробьев.

Когда иностранец и переводчик пришли в рембрандтовский зал, им все стало ясно.

На стенде, где еще вчера красовалось произведение раннего Рембрандта «Портрет молодого человека», висела табличка: «Картина на реставрации».

Старики покинули музей, возмущенные до глубины души. Они шли по улице, размахивали руками и говорили так громко, что прохожие оборачивались.

– Ротозеи! – кипел иностранец. – У них из-под носа вынесли картину, которой цены нет, а они не обратили на это внимания!

– Везде так! – мрачно изрек усатый. – Завтра украдут памятник Пушкину, и этого тоже никто не заметит.

– Это потому, – поддержал глухонемой, – что у нас никто и ни за что не отвечает!

– Всем на все наплевать! – шумел усатый переводчик.

Распаляя друг друга, старики договорились бог весть до чего, с чем авторы категорически не согласны и поэтому не приводят их слова. Когда из стариков вышел пар, они перестали кипятиться, сели в сквере на скамейку и начали обсуждать создавшуюся ситуацию.

– Может быть, написать в музей письмо и намекнуть, что картину свистнули? – предложил переводчик, но иностранец с сожалением заметил:

– Но мы ведь не можем его подписать!

– Пошлем анонимку! – сказал усач, но разборчивый друг пристыдил его:

– Как тебе не совестно! Мы не станем опускаться до анонимок! Кроме того, у нас не верят анонимным письмам!

– Преступление века зашло в тупик, – сказал переводчик и вдруг опомнился. – А почему ты разговариваешь по-русски? Ты же глухонемой иностранец…

Глава тринадцатая

Тринадцатой главы в повести нет. Кто-то когда-то выдумал, что число тринадцать несчастливое. Несознательные авторы в это верят.

Глава четырнадцатая

Николай Сергеевич ухаживал за Анной Павловной старомодно, то есть неторопливо. Он пригласил ее в театр. В антракте угощал ее лимонадом и пирожным. А во время действия сидел скромно, не давая воли рукам.

После спектакля Мячиков повел любимую домой, даже в мыслях не намереваясь остаться у нее на ночь.

– Дорогая Аня! – сказал Николай Сергеевич, когда они подошли к подъезду. – Разрешите мне вас так называть. Сейчас я вам докажу, как я к вам отношусь. Я вверю вам свою тайну и свою судьбу. Правда, я не назову вам сообщника, потому что не имею права распоряжаться чужой жизнью.

С Анной Павловной еще никто не разговаривал в таком высокопарном стиле.

И Николай Сергеевич, волнуясь, рассказал ей детективную историю о похищении картины великого голландца.

Анна Павловна всему безоговорочно поверила. Она посмотрела на Николая Сергеевича обновленными глазами. Она не сочла его безумным. Она поняла его устремления, а его отвага и бесстрашие покорили ее!

Николай Сергеевич тревожно ждал приговора.

Анна Павловна долго молчала, собираясь с мыслями и чувствами.

И тогда чуткий Николай Сергеевич понял, как надо поступить. Он достал из кармана прощальное письмо и вручил Анне Павловне:

– Здесь все написано. Это письмо я сочинил в ночь перед преступлением…

Он поцеловал ей руку и скромно ушел.

Анне Павловне не терпелось прочесть послание. Она вскрыла конверт в парадном и прочла письмо при тусклом свете запыленной лампочки в двадцать пять свечей.

Дойдя до слов: «…я буду любить Вас до последней минуты, до тех пор, пока меня не зароют в могилу, покуда не вырастет над ней одинокая плакучая березка», Анна Павловна не выдержала и заплакала. Это были оптимистические слезы счастья, которые разрешено лить героям современных книг…

…Прошло еще несколько дней, в течение которых музей не подавал признаков жизни. Старики потеряли сон и покой, они не могли больше ждать. Они поняли, что пора отдавать Рембрандта народу.

Как и в прошлый раз, стартовой площадкой стал мужской туалет, расположенный в подвале Музея