Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

На них оглядывались. Андрей сам временами осторожно отстранялся, смотрел не веря на нее, то шедшую рядом легко и гордо, то вдруг бежавшую счастливо смотреть какое-нибудь мороженое...

В «Берлине» швейцар открыл ей дверь, пропустил с почтением, Андрея задержал, оттесняя его животом назад, растерявшегося, смутившегося совсем.

— Это со мной, — она вернулась, освободила его, взяла под руку, смеясь заглянула в лицо. — Ну что... гангстер в натуре?

Они сели в полупустом светлом зале, оглядываясь радостно вокруг, заказали шампанского, икры, еще что-то.

— Я водки хочу! — воскликнула она, обернулась к Андрею. — Можно?

Андрей волнуясь любовался ею.

— Я знаю, — она поправила ему волосы. — Тебя выдает лицо. У тебя ужасно провинциальное лицо.

— А ты? Столичная штучка, сколько раз ты была в Москве?

— Ни разу, вот еще, бывать в этой вашей пошлой Москве! Разве это столица...

Официант принес бутылки, поставил множество закусок, улыбнулся ей сладко.

— Смотри, — она засмеялась. — Он, наверное, принимает меня за проститутку. Зарежь его...

Потом встала из-за стола, пошла гордо через зал.

— Я сейчас...

На нее оборачивались. Андрей налил рюмку, опрокинул в рот, поймал розово-желтый лист осетра, откинулся с папиросой, улыбаясь блаженно на высокие чистые окна.

Она вернулась, села рядом, глядя туманно и задумчиво, вдруг прильнула к нему, поцеловала в губы. Он уронил вилку, прижал ее к себе, обнял.

— Знаешь, — зашептала она, — давай убежим отсюда... Поедем домой.

— Прямо сейчас?

— Да... Сейчас-сейчас, — она дрожала. — Я не могу...

Они встали, шатаясь, как пьяные, она сама расплатилась, пошла торопясь, он едва поспевал за ней.

На улице они кинулись разом друг к другу так неистово, что стукнулись зубами, засмеялись оба, обнялись крепко-крепко, он, теряя голову, поцеловал ее в шею. Она застонала, опустив голову, сказала тихо:

— Господи, я даже домой не доеду...

Она едва добежала до его комнаты, бросая все, срывая с себя одежду еще на ходу, упала на диван, так что он ударился затылком о стену, но даже не почувствовал этого, повторяя все исступленно:

— Таня... Таня... Таня...

VI

Они не выходили никуда и не открывали никому трое суток. В течение этого времени лишь Миша изредка стучал им в дверь и слышал их смех и счастливые голоса.

— Сейчас, Миша! Сейчас выйду... — глухо кричал Андрей. — Подожди минутку! — И снова смех.

— Да ладно, — отвечал Миша, тоже посмеиваясь. — Тебя утром-то будить? Пойдешь в институт?

— Конечно... Я сейчас выйду...

На второй день Миша принес, поставил им под дверь кастрюлю и две бутылки вина, позвал...

— Сейчас, сейчас выйду, — отозвался Андрей. — Подожди, не уходи.

— Да ладно... Я вам тут поесть принес, — он прислушался, но за дверью лишь шуршало белье...

Ночью Андрей, тихо шлепая, голый, занес кастрюлю и бутылки, поставил на пол у стены.

— Ты что там жуешь? — тотчас позвала его Таня. — Ты где? Под диваном, что ли?

— А-а-а, ты не спишь, — он возился у кастрюли, сидя на корточках. — Знаешь, по-моему, это борщ... Очень важный борщ...

Она смеясь встала, подошла, светя наготой, села рядом, поцеловала его в волосы. Он повернулся, вытер губы, поцеловал ее. Они сидели рядом над кастрюлей и нежно целовали друг друга.

— А борщ?.. — засмеялась она.

— Да, борщ. — Он снова поцеловал, ласкал ее плечи, груди, встал, поднял ее, понес к дивану.

— Ты сумасшедший. — Она попробовала высвободиться. — Подожди.

Тела их смутно переплелись в чистом прозрачном свете ночи, шедшем с окна.

— Ну подожди же... — повторила она ласково.

— Сейчас, сейчас... — шептал он. — Сейчас...

Короткая ночь светла и чиста. Теперь она встала, потянулась легко, со вздохом, подошла к окну, раскрыла его настежь, впуская свежесть майской ночи. Прошел теплый дождь, где-то в светлых тучах еще шумела гроза.

Он встал тоже, прошел к ней, обнял ее за бедра, поцеловал в затылок, под волосы. Она вздрогнула, обернулась, нашла его губы...

Светало.

— Хочешь вина? — прошептал он.

— Да... — Они обнявшись гладили друг друга. — Ну неси же...

— Сейчас. — Он прижал ее крепче, все целовал в лицо. — Сейчас...

Она засмеялась, высвободилась, подошла к кастрюле.

— Вкусно... — Она сидя подняла кастрюлю, и они по очереди пили из нее через край.

Он открыл вино и пил из горлышка долго, и она отнимала у него бутылку, вино лилось им на руки, на грудь, они смеялись и целовались снова и снова, все вставали, чтобы дойти до дивана, и никак не могли...

Он лег на спину на постель, она легла ему на грудь, правой рукой он все тянулся, пытаясь поймать упавшую бутылку, и не мог дотянуться.

— Подожди, Таня... Ну подожди же... Таня... Таня...

И вино лилось...

Когда рассвело совсем и за окном вовсю пели птицы, они сели друг напротив друга, утомленные, радостные, рассматривая друг друга.

— Ну пей же, — смеясь он протягивал ей вино, а она хулиганила, целовала горлышко бутылки, его пальцы, руку, все выше и выше, пока они снова не встретились губами. — Ну пей, Таня...

— Нет, ты покажись, покажись, — она смеясь стаскивала с него одеяло. — Ну ты и круглый стал!

— Ничего не круглый. — Он отбивался от нее.

— Круглый, круглый! Вот зад какой насидел, — она шлепнула его сильно. — Ну просто женский зад!

— Ах, женский! — Он, отставив бутылку, схватил ее за руки, перевернул на живот, шлепнул тоже. — А у тебя мужской зад! Острый и деревянный, как табурет!

— Дурак! Пусти... — она вырвалась, но он обнял ее снова, целуя в плечи, в шею, нежное, алое при заре лицо. — Андрей, пусти... Пусти... Ох, Андрей...

Бутылка упала, и вино снова лилось...

И снова днем приходил Миша, шмыгал носом под дверью.

— Черти, живы? Нужно вам еще что-нибудь?

— Сейчас, Миша, сейчас, я выйду, — смеялся Андрей.

— Сейчас я выйду! — передразнивала его Таня и вдруг, накрывшись с головой одеялом, крикнула: — Да заходи уже, чего стоишь!

— А можно? — засмеялся Миша.

— Можно!

Андрей тоже накрылся, Миша зашел, осторожно глянул на