Белая обезьяна - Джон Голсуорси

– Должно быть, чудесно. Наши предки были католики. У них было имение Нэйзби; вот мы и свое назвали Нэйзби. А бабушка моя была французская креолка из Луизианы. Правда, что в Англии считают, будто в креолах есть негритянская кровь?

– Мы очень невежественны, – сказал Джон. – Я-то знаю, что креолы это старые испанские и французские семьи. В вас обоих есть что-то французское.

– Во Фрэнсисе – да. А мы не проехали этот курган? Мы уже сделали добрых четыре мили, а говорили – до него только две.

– А не все ли равно? Тот, первый, по-моему, не был так уж потрясающе интересен.

Ее губы улыбнулись; она, наверно, никогда не смеялась по-настоящему.

– А какие в этих краях индейцы? – спросил Джон.

– Наверно не знаю. Если есть, так должно быть, семинолы. Но Фрэнсис думает, что эти курганы были еще до прихода теперешних племен. Почему вы приехали в Америку, мистер Форсайт?

Джон прикусил губу. Сказать причину – семейная распря, неудачный роман – было не так-то просто.

– Я сначала поехал в Британскую Колумбию, но там дело не пошло. Потом услышал о персиках в Северной Каролине.

– Но почему вы уехали из Англии?

– Да просто захотелось посмотреть белый свет.

– Да, – сказала она.

Звук был тихий, но сочувственный. Джон был рад, тем более что она не знала, чему сочувствует. Образ его первой любви редко теперь тревожил его – уже год, даже больше, как это кончилось. Он был так занят своими персиками.

Кроме того, Холли писала, что у Флер родился сын. Вдруг он сказал:

– По-моему, надо поворачивать – посмотрите на солнце.

Солнце, и правда, было уже низко за деревьями.

– Ой, да.

Джон повернул коня.

– Давайте галопом, через полчаса сядет; а луны еще долго не будет.

Они поскакали назад по дороге. Солнце зашло еще скорее, чем он думал, стало холодно, свет померк. Вдруг Джон придержал лошадь.

– Простите, пожалуйста; кажется, мы не на той дороге, по которой ехали с пикника. Я чувствую, что мы сбились вправо. Дороги все одинаковые, а лошади только вчера из Колумбии, знают местность не лучше нашего.

Девушка засмеялась.

– Мы заблудимся.

– Хм! Это не шутка в таком лесу. Ему что, конца нет?

– Наверно, нет. Прямо приключение.

– Да, но вы простудитесь. Ночью здорово холодно.

– А у вас только что была испанка!

– О, это неважно. Вот дорога влево. Поедем по ней или прямо?

– По ней.

Они поехали дальше. Для галопа было слишком темно, скоро и рысью ехать стало невозможно. А дорога извивалась бесконечно.

– Вот так история, – сказал Джон. – Ой, как неприятно!

Они ехали рядом, но он еле-еле разглядел ее улыбку.

– Ну что вы! Страшно забавно.

Он был рад, что она так думает, но не совсем с ней согласен.

– Так глупо с моей стороны. Брат ваш меня не поблагодарит.

– Он же знает, что я с вами.

– Если б еще у нас был компас. Так всю ночь можно проплутать. Опять дорога разветвляется! О черт, сейчас совсем стемнеет.

И не успел он сказать это, как последний луч света погас; Джон едва различал девушку на расстоянии пяти шагов. Он вплотную подъехал к ее лошади, и Энн дотронулась до его рукава.

– Не надо беспокоиться, – сказала она, – вы этим только все портите.

Переложив поводья, он сжал ее руку.

– Вы молодчина, мисс Уилмот.

– О, зовите меня Энн. От фамилий как-то холодно, когда собьешься с дороги.

– Большое спасибо. Меня зовут Джон, по-настоящему – Джолион.

– Джолион – Джон, это хорошо.

– А я всегда любил имя Энн. Подождем, пока взойдет луна, или поедем дальше?

– А она когда взойдет?

– Часов в десять, судя по вчерашнему. И будет почти полная. Но сейчас только шесть.

– Поедем, пусть лошади сами ищут дорогу.

– Ладно. Только если уж они нас куда-нибудь привезут, так в Колумбию, а это не близко.

Они поехали шагом по узкой дороге. Теперь совсем стемнело. Джон сказал:

– Вам не холодно? Пешком идти теплее. Я поеду вперед; не отставайте, а то потеряете меня из виду.

Он поехал вперед и скоро спешился, потому что сам замерз. Ни звука нельзя было уловить в нескончаемом лесу, ни проблеска света.

– Вот теперь я озябла, – послышался голос Энн. – Я тоже слезу.

Так они шли с полчаса, ведя лошадей в поводу и чуть не ощупью находя дорогу; вдруг Джон сказал:

– Посмотрите-ка! Что-то вроде поляны! А что там налево чернеется?

– Это курган.

– Только какой, интересно? Тот, что мы видели, или второй, или еще новый?

– Пожалуй, побудем здесь, пока не взойдет луна, а тогда, может быть, разберемся и найдем дорогу.

– Правильно! Тут, наверно, и болота есть. Я привяжу лошадей и поищем, где укрыться. А холодно!

Он привязал лошадей с подветренной стороны, а когда повернулся, она была рядом с ним.

– Жутко здесь, – сказала она.

– Найдем уютное местечко и сядем.

Он взял ее под руку, и они двинулись в обход кургана.

– Вот, – сказал вдруг Джон, – здесь копали. Здесь не будет ветра. Он пощупал землю – сухо. – Присядем здесь и поболтаем.

Прислонившись к стенке вырытой ямы, они закурили и сидели бок о бок, прислушиваясь к тишине. Лошади пофыркивали, тихо переступали, больше не было слышно ни звука. Деревья не шумели – лес был редкий, да и ветер стих, и живого было – только они двое и лошади. Редкие звезды на очень темном небе да чернеющие в темноте стволы сосен – больше они ничего не видели. И еще светящиеся кончики папирос и время от времени – в свете их – лица друг друга.

– Вы, наверно, никогда мне этого не простите, – мрачно сказал Джон.

– Ну что вы! Мне страшно нравится.

– Очень мило, что вы так говорите, но вы, наверно, ужасно озябли. Знаете что, возьмите мой пиджак.

Он уже начал снимать его, когда она сказала:

– Если вы это сделаете, я убегу в лес и заблужусь всерьез.

Джон покорился.

– Просто случай, что это вы, а не кто-нибудь из девочек Блэр, – сказал он.

– А вам бы хотелось?

– Для вас – конечно. Но не для меня, нет, право же!

Они повернулись друг к другу, так что кончики их папирос чуть не столкнулись. Едва различая ее глаза, он вдруг ощутил четкое желание обнять ее. Это казалось так нужно и естественно – но разве можно!