Глухомань - Борис Васильев

Спорить с Валеркой было бессмысленно: он был упрям и стоял на своем до конца. Поэтому я покорно достал бутылку, два стакана, разлил их под обрез, и мы выпили.

— Ну? Рассказывай.

Валерий долго молчал, крутя стакан в руке. Потом сказал, не поднимая глаз:

— В нее плеснули серной кислотой, крестный. Плеснули на голову, но одна струйка стекла на лицо по прядке. Она ведь носила прядку над левым глазом. Так глаза нет больше. Выжгло его. И по всей левой щеке…

Он вдруг замолчал, протянул стакан.

— Наливай.

Я налил просто потому, что у меня не было ни слов, ни сил. Я отупел и одеревенел настолько, что требовалось время, чтобы я снова стал человеком разумным.

Валера залпом выпил второй стакан, аккуратно, без стука поставил его на стол.

— Но она будет жить, крестный. Будет. Это я тебе говорю. И это — самое главное.

— Я утром поеду к ней.

— Нет, ты никуда не поедешь. Танечка очень просила, чтобы ты не приезжал.

— Почему? Как так — не приезжал? Я же люблю ее. Люблю!

— Дурак ты, крестный, — вздохнув, сказал Валера. — И она тебя любит, понимаешь? А она — женщина, и пока ей не пересадили кожу, она тебе показываться не хочет, это ты, надеюсь, понимаешь? Женщина она. Настоящая женщина, не то что эти вертихвостки кругом.

И я понял, что и Танечка права, и он — прав. И мы замолчали. Потом Валерий молча поднялся и направился на кухню.

— Куда ты?

— Жрать хочу. Есть что в холодильнике? Я приготовлю, ты сиди покуда. Привыкай к новостям.

И вышел.

А я ни о чем не мог думать. Я не мог собрать мысли для того, чтобы ими пользоваться. Предо мной стояла Танечка. Моя Танечка. Моя рыжая Танечка, которая однажды надела паричок…

Стоп. Не понимаю, почему, но мысли мои встали в строй и опустили руки по швам. Паричок. А о нем дважды упоминала Тамара, ненавидя за этот паричок мою Танечку. Один раз это промелькнуло в записях Метелькина, которые сохранил несчастный сын его, думая, что это — фотографии. А второй… Второй — в армянском зале ресторана Херсона Петровича, когда я случайно отклонился и попал в точку, в которой услышал разговор Спартака с Тамарой. Она что-то упомянула о паричке, а он ее оборвал, сказав — я ясно вспомнил эту фразу:

— Оставь свое бабство!..

А сегодня мне звонил Зыков. Спросил о застрявших в Ростове вагонах и сказал:

— Это не несчастье. Это — предупреждение.

Это — предупреждение. То, что искалечили мою Танечку, всего-навсего предупреждение мне, чтобы не вздумал задерживать вагоны с пиками и трефами. Если я этого не сделаю, они найдут способ убить Танечку. Сомнений тут быть не может. Никаких сомнений: деньги сегодня — превыше всех жизней, не говоря уже о любви.

Вернулся Валерий с сковородкой яичницы на сале.

— Есть будешь?

— Нет. Слушай, Валерий, если мы их не уничтожим, они убьют сначала Татьяну, а потом и нас с тобой. Ты это понимаешь?

— Понимаю, крестный, — сказал он, с аппетитом поглощая яичницу. — Я уже решил, что делать.

— Что именно?

— У тебя есть отличная взрывчатка на заводе. Я обмотаюсь ею, подключу взрыватель, приду в их логово и взорву всех к чертовой матери.

— Ты решил стать камикадзе? С чего это вдруг?

— Потому что я люблю твою Татьяну. Люблю давно, она об этом не знает, а тебе сказал только потому, что ради такой женщины я готов взорвать себя вместе со всей этой кодлой. Надеюсь, ты не ревнуешь?

— Тебя не подпустят к этой кодле и на пушечный выстрел. Там очень охрана будь здоров.

— Как-нибудь…

— Как-нибудь не получится. Туда пропустят только меня, если я сошлюсь на застрявшие вагоны. Но при этом ощупают с ног до головы, и вся твоя затея со взрывчаткой тут же и закончится, а меня пристрелят в подвале. Это — первое. Второе в том, что покуда где-то гуляет взорвавший Андрея Федор, мы должны остальное пока отложить. Время еще есть, потому что они не могут убить меня, не получив своих вагонов. Вот его мы и потратим на то, чтобы поймать Федора. Поймать и наказать так, как ему и не снилось в кошмарном сне.

— Какое-то время у нас есть… — задумчиво сказал Валера.

— Андрей говорил, что лучшие разведчики — ребятишки. Используй их пронырливость, если сможешь.

— Понял, крестный. Это — дело. Посплю часа два и…

Он внезапно замолчал.

— Чего ты примолк?

— Посплю два часа и поеду к Танечке. Ты уж извини меня, но ей это необходимо. А потому я пошел спать. Вернусь от Танечки — продолжим, как говорится, наши игры. Не беспокойся, Федор от нас не уйдет.

— Да, еще одна новость, — вдруг вспомнил я. — Ко мне заходил Спартак. Спрашивал, где Федор, клялся всеми святыми, что в лагере его нет, и, знаешь, я ему поверил. Ты это учти, пусть парнишки шуруют в других местах.

— Понял, крестный. Я пошел спать.

И вправду рухнул на диван, даже не сняв ботинок. Я его кое-как раздел, накрыл одеялом и стал ждать неизвестно чего.