Белинда - Энн Райс

Я сел напротив него, поставив локти на стол. Райнголд не отрывал глаз от своего стакана.

— Приходится прибегать к отвратительным ухищрениям и рекламным трюкам, — продолжил Райнголд. — Мне просто противны уловки, к которым прибегают второразрядные художники для рекламы своих работ.

— Я тебя за это не виню, — отозвался я.

— И вот теперь я оказался в центре скандала, — побагровев, произнес Райнголд и выкатил на меня глаза, которые за толстыми стеклами очков казались огромными. — Могу поклясться, что там собрались представители всех музеев мира. Я еще не видел такого аншлага ни в Берлине, ни в Нью-Йорке.

Я почувствовал, как у меня мурашки поползли по коже.

Райнголд схватил со стола бокал с вином, будто собрался швырнуть его в меня.

— Ну и чего хорошего здесь можно ожидать?! — требовательно спросил Райнголд, сверкая на меня глазами, похожими на две золотые рыбки за аквариумным стеклом. — Я хочу сказать, ты понимаешь, как это опасно?

— Ты с самого начала непрерывно меня предупреждал, — ответил я. — Меня окружают люди, которые непрерывно меня обо всем предупреждают. Белинда имела привычку предупреждать меня по три раза в неделю.

Какого хрена он тянет?! Что происходит? Они что, оплевали мои холсты? Подняли меня на смех? Сказали ожидающим их репортерам, что мои картины — халтура?

Я глотнул виски, и мне стало легче. Неожиданно меня пронзила тоска, глубокая печаль. На долю секунды перед моим мысленным взором возникла картина из прошлого. Мы с Белиндой вдвоем в мастерской, из радиоприемника льется музыка Вивальди, я рисую, Белинда лежит, растянувшись, на полу и читает «Вог» на французском. Но в один прекрасный день боль уйдет.

— В один прекрасный день… — Я сидел в своей комнате уже пять дней. Не такой уж и долгий срок. Да, совсем не долгий срок, но мне он показался вечностью. Но где она? Где Белинда?

Громкий грубый голос неожиданно нарушил тихое бормотание автоответчика:

«Джереми, это Блэр Саквелл. Я в Сан-Франциско. Остановился в „Стэнфорд-корте“. Хочу с вами встретиться. Приезжайте ко мне прямо сейчас».

Я взял карандаш и записал название отеля. Райнголд, казалось, ничего не замечал и ничего не слышал. Он упорно продолжал сверлить глазами стакан.

Я посмотрел на бледный экран телевизора в углу. Интересно, в одиннадцатичасовых новостях скажут, что эксперты объявили мои работы халтурой? Я посмотрел на Райнголда. Он сидел, оттопырив нижнюю губу, и близоруко щурился на свой бокал.

— Им понравилось, — произнес он.

— Кому? — вздрогнул от неожиданности я.

— Всем им, — ответил он и посмотрел на меня. Лицо его опять стало потихоньку краснеть, толстые щеки тряслись. — Атмосфера на выставке наэлектризовалась до предела. Люди из Центра Помпиду — те, что купили твою последнюю работу! Люди из Уитни, которые раньше даже не посмотрели бы в сторону твоих картин! Граф Солоски из Вены, как-то сказавший мне, что ты иллюстратор, но не художник, а он слышать не желает об иллюстраторах! И тут он смотрит мне прямо в глаза и заявляет: «Я хочу „Святое причастие“, а еще все картины с карусельной лошадкой», вот так и сказал. Граф Солоски — самый известный европейский коллекционер!

Райнголд был в экстазе. Он даже чуть было не разбил кулаком свой бокал.

— Так ты поэтому в плохом настроении? — поинтересовался я.

— Я не говорил, что я в плохом настроении, — ответил он, расправил лацканы пальто и, выпрямившись, посмотрел на меня с хитрым прищуром: — Так вот, несмотря на все твои попытки поставить под сомнение мою порядочность и подмочить мою репутацию, я могу смело сказать, что выставка будет иметь триумфальный успех. А теперь, с твоего позволения, я хотел бы вернуться в отель!