Белинда - Энн Райс

— Но что за новости? Что еще она говорила?

— Вы там поосторожнее. Черт, она считает, что ваша телефонная линия наверняка прослушивается.

— Через пять минут перезвоню из телефонной будки!

— Нет необходимости. Я уже сказала все, что знаю. Она едет в Чикаго готовить к показу «Конец игры», затем — сюда. Черт, она действительно хотела с вами связаться. Так же, как, впрочем, и я.

— Послушайте, передайте ей эти имена и номера телефонов. Блэр Саквелл, отель «Стэнфорд-корт», Сан-Франциско, и Джи-Джи — Джордж Галлахер, ее отец, отель «Клифт». Она может связаться с ними, а они потом мне все передадут.

Не успел я дрожащими руками повесить трубку, как появились Джи-Джи и Алекс. Они привезли из «Клифта» чемоданы Джи-Джи, поскольку тот решил переехать ко мне и пожить в комнате Белинды наверху. Он был уверен, что находится под наблюдением полиции и как только Белинда появится у него в «Клифте», ее тут же схватят. И действительно, они уже начали проверять удостоверения личности у всех молодых женщин подряд, что вызвало крайнее недовольство администрации отеля.

Я прекрасно знал, что Алекс привык жить только в пятизвездочных отелях и надолго у меня не задержится, но он все же пропустил с нами по стаканчику, чудесный мальчик там, в отеле, был строго проинструктирован прислать за ними такси, если Белинда вдруг все же позвонит.

— Ты так уж не возбуждайся насчет Сьюзен, — пожал плечами Алекс, когда я рассказал ему о нашем с ней разговоре. — Она, возможно, говорила о своем фильме. Не забывай, что она режиссер и явно нацелилась на прокат по всей стране, а иначе не ездила бы в Рим и все такое.

— Черт, она сказала, новости. Хорошие новости, — ответил я.

Устроив Джи-Джи в комнате Белинды и снабдив его парой дополнительных одеял, я не откладывая позвонил Блэру в «Стэнфорд-корт» и сообщил о разговоре со Сьюзен. Блэр был в экстазе и заявил, что ни на шаг не отойдет от телефона.

Около полуночи в дверь позвонила моя соседка Шейла, которая пришла сообщить мне, что мое послание Белинде, записанное на автоответчик, транслируется всеми рок-радиостанциями. Кто-то даже дополнил мои слова музыкальным фоном.

— Эй, Джер! — улыбнулась Шейла. — Если в моем родном городе случаются похороны или какое-то большое горе, приходят люди и приносят различные вещи, и я вот тут подумала, что тебе вполне может пригодиться домашнее печенье. Испекла собственными руками.

— Шейла, ты ведь будешь навещать меня в тюрьме? — ухмыльнулся я.

Потом я увидел, как прямо на углу улицы ее остановили копы, и сообщил об этом Дэну.

— Это уже ущемление прав, твою мать! — разозлился Дэн. — Они не должны третировать тебя. Но мы выждем удачное время и обернем против них их же оружие.

В четверг в три часа ночи я лежал на полу в мастерской, подсунув под голову подушку. Комнату освещали только уличные огни да лампочка радиоприемника, стоявшего рядом со мной.

Я лежал и курил сигарету из ее неначатой пачки, которую, вернувшись домой, обнаружил в ванной. В ее шкафу до сих пор стоял запах ее духов. А под покрывалом на подушке я нашел длинный золотистый волос.

Неожиданно раздался слегка задушенный телефонный звонок, потом — щелканье автоответчика: «Меня зовут Рита Мендельсон, я… ну, впрочем, неважно, кто я такая. Я думаю, что могу помочь вам найти пропавшую девочку. Я вижу поле цветов. Я вижу ленту для волос. Я вижу, как кто-то падает, я вижу кровь… Если вы хотите получить дополнительную информацию, можете связаться со мной по данному номеру. Я не беру денег за свои услуги, но скромное пожертвование — столько, сколько подскажет вам совесть…»

Я выключил звук. Затем раздался неизбежный щелчок, а за ним — неизбежный звонок в недрах дома, где за моим письменным столом сидела нанятая Барбарой молоденькая стенографистка, слушала каждого звонившего и стенографировала разговоры и сообщения.

Неожиданно в темноте заговорило радио. Я услышал голос комментатора, явно приехавшего откуда-то с Восточного побережья: «Интересно, ведется ли хроника деградации разума и чувств, так же как и обреченной любви? В самом начале Белинда, несмотря на свою наготу, вполне невинно глядит на нас и кажется особенно юной и прелестной на фоне декораций, хорошо знакомых читателю книжек Уокера. Но что происходило в душе художника книг для детей, когда его натурщица созревала и наливалась соками прямо у него на глазах, когда его яркий талант — а речь идет действительно о шедеврах, о картинах, которые переживут самые страшные революции, — уже не позволяет ему видеть ее на детской площадке и она предстает перед ним в образе обольстительной молодой женщины в бюстгальтере и трусиках, раскинувшейся на его кровати? Являются ли последние две картины этой завораживающей и, безусловно, прекрасной выставки хроникой усиливающегося страха Уокера и его неизбывной печали по необузданной молодой женщине, которую ему суждено погубить?»

И тут я наконец заснул, и мне приснился сон.

Я оказался в огромном доме, казалось, хорошо мне знакомом. То ли дом моей матери, то ли мой дом в Сан-Франциско, то ли прекрасное сочетание обоих. Я знал здесь каждый закоулок, каждую комнату. И все же неожиданно передо мной возникла дверь, которой я раньше не видел. А открыв таинственную дверь, я оказался в огромном, изысканно украшенном коридоре. А там за дверями скрывались комнаты, в которых я еще не бывал. И открытие это так меня потрясло, что я ощутил невиданный прилив счастья. Я словно плыл по воздуху, переходя из комнаты в комнату.

Когда я проснулся, было уже пять тридцать, и бледно-розовый луч света с трудом пробивался сквозь непроницаемое серое небо. Я вдохнул утренний запах Сан-Франциско и почувствовал на своем лице свежий океанский воздух, очищающий от всего нечистого и мрачного.

Сон продолжался, и ощущение счастья не покидало меня. Этот сон уже снился мне раньше: первый раз в раннем детстве, а второй раз — перед отъездом из Нового Орлеана после ссоры с Белиндой.

Хорошо помню, как однажды, еще совсем маленьким, я спустился к завтраку в нашем доме в Новом Орлеане и рассказал маме, которая тогда была еще здорова, о своем сне.

«Этот сон предвещает новые возможности и новые открытия. Чудесный сон», — сказала мне тогда мама.

Потом сон приснился мне, когда я перед отъездом в Сан-Франциско, упаковав все картины с изображением Белинды, спал в материнской спальне. Тогда меня разбудил шум дождя, барабанящего в окна. Я вдруг почувствовал, что мама где-то рядом. И она опять сказала мне, какой это чудесный сон. Впервые после возвращения в Новый Орлеан я вдруг ощутил присутствие мамы.

И у меня неожиданно возник замысел картин, которые я обязательно напишу, когда мы с Белиндой наконец соединимся. Господи, с какой радостью я буду создавать новую серию полотен, так как остановить творческий процесс невозможно. Я представил себе пейзажи и портреты людей из моего далекого детства, причем по масштабности и силе воздействия воображаемые картины были сродни эпическим полотнам, хотя, в сущности, таковыми не являлись. «По волнам моей памяти», — сказал я себе в ту последнюю ночь в Новом Орлеане, а потом пошел на крыльцо и подставил лицо струям дождя. Я сразу же погрузился в атмосферу района Айриш-Чэннел, представил, как мы с Белиндой гуляем по узким улицам, увидел прямо под ногами широкую ленту полноводной реки.