Лимеренция - Х. К. Долорес

Я изумленно смотрю на него.

Насколько я могу судить, в нем нет ни угрызений совести, ни стыда, чтобы поднять голову. Ухмылка приподнимает уголок его рта.

Он, блядь, упивается моим шоком.

— Для тебя это было подходящее признание в убийстве? — Он нажимает Стоп в приложении для записи. — Запись готова, чтобы ты передала ее копам. — Он протягивает телефон мне. — Я уверен, они возобновят дело, когда ты скажешь им, что обманом вынудила убийцу Микки признаться. — Он делает паузу. — На самом деле, я уверен, что любой детектив, который услышит это первым, сообщит об этом прямо шефу полиции… Который, конечно же, позвонит моему отцу. И тогда эта запись исчезнет, а мой отец сделает еще одно крупное пожертвование полицейскому управлению Седарсвилля. Итак… — Он снова протягивает телефон. — Продолжай. Это все тебе.

Я ничего не говорю.

Я не тянусь к телефону.

Его самодовольство ощутимо, когда он снова машет моим телефоном — и бесполезным признанием в убийстве — у меня перед носом.

— Нет? Ты уверена?

Я проглатываю каждый комок ужаса, угрожающий подступить к моему горлу.

— Я уверена.

Довольный, он улыбается, а затем удаляет запись с моего телефона.

— Хороший выбор.

Я не смотрю на него, даже когда он кладет мой телефон на стол и делает шаг назад.

— Знаешь, Поппи, — говорит он, — ты умнее, чем могут показаться твои оценки.

Мой голос дрожит. Я вся дрожу.

— Что?

Он все еще улыбается.

— Ты понимаешь, когда тебя побеждают. Я считаю это замечательным качеством. Большинство людей этого не понимают.

Я сжимаю стол так, что побелели костяшки пальцев, но как только он поворачивается и направляется к двери, я кричу:

— Ты так и не ответил на мой вопрос.

Он снова смотрит на меня.

— Я позволяю тебе удовлетворить свое любопытство, — говорю я, — удовлетвори мое. Скажи мне, почему ты это сделал.

Это рискованная игра, учитывая события недавней давности, но…

Он приподнимает бровь.

— Есть ли еще какой-нибудь секретный диктофон, о котором мне стоит беспокоиться?

Я качаю головой.

— Нет. Только для меня. Мне нужно знать.

— Тебе нужно знать?

— Да. — Я не уверена, откуда берутся нотки отчаяния в моем голосе.

Он открывает дверь и одаривает меня улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах.

— Ну, это довольно просто. Я убил его, потому что проснулся во вторник утром и почувствовал, что мне этого хочется.

Он закрывает за собой дверь, и мне требуется ровно десять секунд — по одной на каждый удаляющийся шаг, — чтобы понять, что я ему не верю.

И еще пять секунд, чтобы понять, что он забрал с собой мой альбом для рисования.

Глава одиннадцатая

Я могу сосчитать, сколько раз я заходила в бассейн Лайонсвуда на одной руке и без пальцев — эту полосу я, к сожалению, прерываю прямо сейчас.

И не потому, что я этого хочу.

Видит Бог, последнее, чего я хочу, это ввалиться на тренировку команды по плаванию в Лайонсвуде и иметь дело с Адрианом Эллисом. После прошлой ночи — после того, как он посмотрел мне в глаза и признался в хладнокровном убийстве — я была бы довольна провести остаток выпускного года, никогда с ним больше не разговаривая.

Но у него мой альбом для рисования.

И это больше, чем просто сентиментальные четыре года. Мне нужен этот альбом для рисования, если я собираюсь составить достойное стипендии портфолио работ для Института Пратта.

И вот я здесь, ступаю по гладкой керамической плитке, выложенной вдоль крытого бассейна олимпийских размеров. Я осторожна, в основном для того, чтобы не споткнуться и не упасть животом вниз на глубину.

Зал с бассейном огромен.

Астрономически высокие потолки с трамплинами высотой не менее двадцати метров и большими пустыми трибунами по обе стороны от воды.

Я начинаю понимать, почему так много моих одноклассников предпочитают проводить субботние дни за просмотром матчей.

Ну, это и еще одна очевидная причина — тот, кто в данный момент выходит из раздевалки с полотенцем на шее, окруженный товарищами по команде со всех сторон.

И без рубашки. Не то чтобы это имело значение.

— Ты был сногшибателен на соревнованиях, Адриан! — Комплимент исходит от Кэма Бакана, веснушчатого рыжеволосого парня справа от Адриана. — Серьезно, твоя форма идеальна. Моя, с другой стороны… — Он качает головой.

— Тебе просто нужно держать локти поднятыми, Кэм. Ты слишком часто позволяешь локтю вести руку. — Это больше похоже на мягкое руководство, чем на критику, когда сочетается с харизматичной улыбкой Адриана.

Адриан продолжает напоминать команде, что завтра в 5 утра у них должна быть еще одна тренировка — объявление, которое не встречено ни единым закатыванием глаз или стоном.

Интересно, каково это — говорить и знать, что каждый человек в комнате принимает твое слово как Евангелие?

Когда ребята расходятся, чтобы забрать свои вещи с трибуны, я нерешительно подхожу. Кэм замечает меня первой.

— Эй, это закрытая тренировка! — Он зовет. — Тебе нельзя здесь находиться.

Я чувствую, как в ту же секунду, когда взгляд Адриана останавливается на мне, у меня по спине пробегает холодок.

— Все в порядке, Кэм, — мягко прерывает он. — Тренировка закончена, и в любом случае, она со мной.

Я не уверена, откуда берется небольшое нервное трепетание в моем животе, но я демонстративно игнорирую его — так же, как и любопытные взгляды, которые на меня сейчас бросают. Они могут верить во что хотят. Я здесь из-за альбома для рисования.

Остальным членам команды по плаванию требуется несколько минут, чтобы выйти за дверь с сумками в руках, но, в конце концов, остаемся только я и Адриан.

Одна.

Снова.

— Что ж, это сюрприз, — говорит он с улыбкой, которая предполагает, что это не сюрприз. Он знал, что я так или иначе приду за своим альбомом для рисования.

— Так ли это? — Я не отрываю взгляда от его лица, а не смотрю, как вода стекает с его только что вымытых волос на широкий скульптурный торс. — Я хочу вернуть свой альбом для рисования.

Его брови хмурятся в притворном замешательстве.

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

Я не отвечаю на это, но выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

Он поджимает свои полные губы, изображая надутую губу.

— Знаешь, ты ведешь себя немного грубо, Поппи. Никакой светской беседы? Ты даже не собираешься спросить меня, как прошел мой день? — Он издает цокающий звук языком. — Я должен быть честным. Я