Лимеренция - Х. К. Долорес

Я напрягаюсь.

— Ты уверен, что знаешь определение этого слова?

Я не знаю, что со мной не так.

Обычно я лучше контролирую свой рот и то, что с него срывается, но что-то в Адриане заставляет меня срываться с места, а это опасная проблема, когда имеешь дело с убийцей.

Однако Адриан продолжает улыбаться.

— Я быстро учусь.

Одна из его рук вытягивается, и я напрягаюсь, крепче сжимая серебряную вилку, которая прилагалась к моему обеду, — но он не хватает меня за горло, просто отлетает тонкая салфетка.

— Кто-то нервничает. — Он выгибает бровь, глядя на меня, движение такое же непринужденно-грациозное, как и все остальное в нем. У меня возникает мимолетное желание запустить в него маринованным помидором, хотя бы для того, чтобы доказать, что на его рубашке такие же пятна, как и у всех нас. — Знаешь, я не собираюсь причинять тебе боль. Я говорил тебе это на вечеринке.

— Вообще-то, ты этого не говорил. Ты сказал, что не собираешься меня убивать. Прямо сейчас.

Он откусывает еще кусочек яблока и небрежно пожимает плечами.

— Вот именно. Так что не давай мне повода передумать.

Как утешительно, хочу сказать я, но не делаю этого. Никто не знает, сколько саркастических колкостей я успею отпустить, прежде чем он передумает. Он непредсказуем. Динамитная шашка, готовая взорваться в любой момент.

— Ты все еще рисуешь?

— Что? — Вопрос настолько неожиданный, что серебряная вилка, которую я держала как оружие, выскальзывает у меня из рук.

— Ты заняла второе место на окружном конкурсе рисунков в шестом классе, — объясняет он, а затем наклоняется ближе, как будто раскрывает мне секрет. — Но только между нами, да? Твой был лучшим. Должен был стать первым.

У меня пересохло в горле.

— Откуда ты это знаешь?

Я не вспоминала об этом художественном конкурсе или графитовом натюрморте, который принес мне блестящую голубую ленту за второе место, ну, с шестого класса.

— Я говорил тебе в пятницу. Ты — самое интересное существо в кампусе, — легко отвечает он. — Итак, я провел свое исследование. Я хотел узнать о тебе побольше.

— Ты хотел знать, насколько я опасна, — поправляю я.

Смешное. Мы проводили наши выходные одинаково.

Я вижу блеск зубов, когда он улыбается.

— Ну, это само собой разумеется.

Ему не нужно говорить мне, какие выводы он сделал из своего исследования — каким бы обширным оно ни было, — потому что мы оба знаем, что я не представляю угрозы.

В моем распоряжении нет ни денег, ни связей, ни ресурсов.

Черт, у меня даже нет друзей, которым я могла бы довериться.

Если он знает о каком-то случайном художественном конкурсе, который состоялся много лет назад, что еще он знает?

Мог ли он знать, что я…

Нет.

Моя кровь превращается в лед.

Нет, это невозможно.

Тем не менее, я вглядываюсь в его лицо в поисках каких-либо признаков обратного.

— Ты не ответила на мой вопрос. Ты все еще рисуешь? В твоем расписании в этом году нет занятий по искусству.

Я не уверена, почему мне кажется, что я выдаю какой-то глубокий, мрачный секрет, когда я киваю и говорю:

— Да. У меня просто не было времени в моем расписании.

— Хорошо. Я хочу посмотреть на твои работы.

У меня вырывается недоверчивый смешок.

— Что?

Из всего, что я ожидала услышать из его уст, эта просьба была совсем не такой.

Он просто моргает, глядя на меня.

— Я хочу увидеть твои работы.

— Почему? — Спрашиваю я, хотя хочу сказать следующее: пару ночей назад я была уверена, что ты собираешься убить меня, а теперь ты просишь показать мои работы. Как будто мы друзья. Как будто я когда-нибудь добровольно войду в комнату и снова останусь с тобой наедине.

— Потому что мне любопытно, — отвечает он. — Ты рылась в моих личных вещах. Разве у меня нет такой же привилегии? — Он говорит это небрежно, но в его тоне есть резкость, которая заставляет меня колебаться, говоря "нет".

— У меня альбома с собой нет, — неуверенно отвечаю я. — И это… это не из тех вещей, которые я показываю людям.

Эта последняя часть — не оправдание. Я не могу вспомнить, когда в последний раз доставала свой альбом для рисования и позволяла кому-то, кроме мисс Хэнсон, листать страницы, и у меня нет ни малейшего желания начинать с Адриана Эллиса.

— Ну, это не совсем правда. Ты показала это всему округу в шестом классе. Даже была вознаграждена за это.

— Это было давно, — заикаясь, говорю я. — Больше нет. Я никому больше не показываю.

— Почему? Ты рисуешь порнографию? Экспериментируешь с обнаженной фигурой?

Мое лицо вспыхивает.

— Что? Нет. Я просто не люблю выставлять напоказ свое искусство.

— Знаешь, из меня вышла бы отличная модель. Я могу сидеть совершенно неподвижно. — Он откусывает еще кусочек яблока и подмигивает мне. — И я не стесняюсь. Ты можешь одеть меня так, как хочешь. Все, чего требует твое художественное видение.

Я безмолвно открываю рот.

Он… флиртует со мной?

Если бы это было в любом другом контексте, с любым другим мужчиной, я бы предположила, что да.

Но он смотрит на меня так же, как в пятницу вечером — с любопытством. И я не думаю, что это имеет какое-то отношение к сексу.

Я думаю, ему интересно узнать обо мне.

Он подталкивает меня посмотреть, как я отреагирую, стану ли я взволнованной и свекольно-красной или наброшусь со злостью.

От осознания этого я выпрямляюсь на стуле, мои щеки холодеют.

— Ты можешь отнять у меня обеденный перерыв, но я не собираюсь показывать тебе свое искусство. Тебе придется потерпеть. — Получается намного устойчивее, чем ожидалось.

Он вздыхает, как будто разочарован.

— А я-то надеялся, что мы сможем стать друзьями, — насмешливо говорит он.

Я усмехаюсь.

— Ты не хочешь со мной дружить.

Его глаза сужаются, голос понижается.

— Прямо сейчас я не знаю, что я хочу с тобой делать, Поппи. Ты знаешь что-то, чего тебе знать не положено.

Я сглатываю.

— Я никому не скажу…

— А я думал, мы были честны друг с другом, — вмешивается он, и в его словах слышится опасная нотка. — Было бы так обидно, если бы ты начала лгать мне сейчас.

Я закрываю рот и сжимаю руки на коленях.

Здесь он ничего не может мне сделать. Мы на людях.

Но я жива не из-за переполненного обеденного зала или любопытных глаз. Видит Бог, если бы Адриан перегнулся через стол и прямо сейчас свернул мне шею, половина этих ребят, вероятно, сказали бы, что