Он и Я - Елена Тодорова

Шторм и гром, а я сама себе

Как мантру повторяю: "Всё норм! Всё игра!»

Осталось у моей жар птицы лишь четыре пера…

© Слава «Живу, как хочу»

Наутро меня срубает такое похмелье — не то что гулять, жить не хочется. Когда Таир будит, боюсь пошевелиться. Больно даже думать.

— Ты как? — его голос прилетает откуда-то совсем рядом, но я не решаюсь открыть глаза и проверить местоположение. — Сердце чувствуешь, королева ночи?

Не могу определить, в каком он настроении: злится, издевается или шутит? Если это и шутка, что с характером Тарского маловероятно, я не в состоянии ее оценить.

— Зачем ты позволил мне выпить всю бутылку?

— Кто я такой, чтобы мешать Катерине Волковой вершить свою великую кровную месть?

Тут он определенно издевается, передергивая мое ночное выступление. Отчетливо понимаю это, однако духа по новой обидеться не хватает. Я берегу энергию. До сих пор неспособна открыть глаза.

Говорить тоже тяжело, только не умею я, находясь в сознании, молчать. Язык двигается сам по себе, хоть я и приказываю ему остановиться.

— Ты смеешься?

— Нет.

— Улыбаешься?

— Нет.

Не умеет он, что ли?

— Однажды я доведу тебя.

— Не сомневаюсь, — понимает Тарский по-своему.

— Я точно все выпила? Может, накапаешь пару капель? Слышала, это облегчает утренние похмельные страдания…

— С твоего ночного банкета остались только сливки. Подать?

От такого предложения к горлу тотчас подступает тошнота.

— Уф, нет… Не напоминай про них, пожалуйста… Никогда больше…

— Как пожелаешь, Катенька.

Вот опять! Едва дышу, а стоит Гордею назвать меня по имени, организм расходует последние крупицы энергии, экстренно гоняя мурашек с севера на юг. У них там список катализаторов, что ли? Занялись бы чем-то полезным вместо того, чтобы выставлять меня в очередной раз дурочкой. Прям чувствую, как Таир смотрит и видит, конечно, эту реакцию. Его внимание, как дополнительная стимуляция, жжет плечи и грудь.

— Катя, — он будто специально это делает и наблюдает за реакцией.

— Ч-что?

— Нужно принять лекарство.

— Оно облегчит мои страдания?

— Обязательно.

— Окей. Давай.

Привстаю совсем слегка, ровно настолько, чтобы иметь возможность отпить и не облиться. В одну мою протянутую руку входит стакан, во вторую — небольшая продолговатая таблетка. Справляюсь быстро, Тарский сразу же отбирает остатки воды, и я заваливаюсь обратно на подушку.

— Я снова пропустила ночь… — надо что-то говорить, раз он продолжает находиться рядом.

— Да, отрубилась прямо на полу с первыми лучами рассвета.

Ну, прекрасно…

Умница, Волкова!

Показала себя в самом лучшем свете. Так и слышу тети-Людино гундосое: «Хочешь закончить, как мать?» Ой, вот о ней я сейчас точно думать не хочу! О тете Люде, в смысле. Пусть катится колбаской…

— Ты перенес меня в спальню?

— Да.

— И спал рядом? В одной кровати?

— Да. И да.

— Вот этого я не помню… Впрочем, ничего не помню, — зачем-то вру. Разве так мне будет легче? Совсем нет. Зарываясь лицом в подушку, слабо стону. — Позволь мне достойно умереть.

— Катерина, — чувствую, что вместе с этой паузой Таир берет перерыв для перенастройки собственных эмоций. — У меня возникло неотложное дело. Должен ненадолго уйти.

— Окей… Отлично, — не скрываю огорчения. — Воспользуйся моей слабостью. Уходи, предатель.

Слышу, как Тарский тяжело вздыхает и… в следующее мгновение ощущаю на запястье прохладные объятия металла и знакомый щелчок.

Что за…

Что за беспредел, черт возьми?

Забывая о боли, приоткрываю глаза. Крайне медленно, задевая белоснежную манжету и крупную смуглую кисть, веду взглядом к собственной верхней конечности. Она продолжает свободно лежать рядом на подушке, но с догадкой я не ошиблась…

Тарский снова приковал меня наручниками!

Натяжения не чувствую, потому что в этот раз он использовал тонкую цепочку. Она тянется от «браслетов» к изголовью, позволяя мне комфортно лежать, и при этом не оставляя возможности встать с кровати.

Господи… Тарский посадил меня на цепь!

Господи… Он, черт возьми, посадил меня на цепь!

Мысли в сознании орут, однако озвучить их я не в состоянии. В дополнение к слабости и ужасному самочувствию расшатывают эти эмоции.

— К сожалению, я не могу тебе доверять, — сухо поясняет Гордей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Злость сил придает, чтобы взглянуть ему в лицо. Но распознать какие-то эмоции мне, конечно же, не удается.

— Ну, ты… — шиплю и дыхание теряю.

— Сейчас ты уснешь и проспишь до моего возвращения.

— Что ты мне дал?

Меня на куски рвет, а у него ни один мускул не дрогнет.

— Отдыхай, Катя.

— Таи-и-и-р-р… — сейчас без какого-либо наслаждения растягиваю это погоняло. Последние силы направляю, чтобы, расфокусированно полоснув белизну его рубашки, снова в глаза посмотреть и прошипеть: — Как только я приду в себя, ты очень сильно пожалеешь!

— Отдыхай, — повторяет так же хладнокровно и поднимается.

— Сволочь…

Во мне словно свет гаснет. Удаляющаяся спина становится размытым темным пятном. Пару секунд, и чернота…

…Просыпаюсь в темноте. Выплываю медленно. Долго не могу сообразить, где нахожусь. Сердце безотчетно поддается нарастающей тревожности. Дыхание постепенно ускоряется. Воспоминания постепенно возвращаются, следом за ними подбирается злость.