Иванова, на пересдачу! - Татьяна Новикова

Кажется, меня прокрутили через мясорубку и завернули фарш в кишку, чтобы потом смастерить сардельку. Звучит отвратительно, но примерно так я себя и чувствовала, пока плелась вместе с Коперником по коридорам, а где-то в отдалении ребята гоготали над избитым Серегой.

Как он додумался стащить мобильный? Зачем влез в него? Нашел ведь переписку со Стасом…

Впрочем, ничего удивительного. Мы не скрывались. Никаких паролей не стояло, сообщениями обменивались ежедневно. Мне даже в голову не пришло, что в мой телефон может влезть кто-то посторонний. Я имя-то другое написала только для того, чтобы не спалиться, если Стас мне позвонит.

А в остальном… Сложно не догадаться, что я называю «Измайловым» конкретного человека, а он неспроста периодически подкалывает меня на тему точных наук.

Обиженный Кошелев очень уж хотел откопать что-нибудь горяченькое.

У него получилось.

Коперник затормозил у дверей в нашу с Шевченко спальню.

— Спасибо за всё, — пискнула я, выуживая из кармана ключ. — Ты настоящий друг, Ванюша. Честно.

— Я настоящий друг, а поэтому не оставлю тебя одну в таком состоянии. Иными словами, надевай спортивную форму, — приказал он властным тоном. — Через десять минут встречаемся на лестничной клетке. Я сейчас твой телефон заберу и вернусь.

— Сгинь, пожалуйста, — я привалилась к стене и покачала головой. — У меня нет никаких сил бегать.

Ответом мне стал средний палец, гордо вскинутый вверх. Откуда набрался-то таких повадок?

Ах, точно. От меня.

— Через десять минут, Иванова! — напомнил Ванюша.

Если честно, мне хотелось закрыться от всего белого света и предаться жалости к самой себе. Засасывающей такой, всепоглощающей. Рыдать ночь напролет, а утром с трудом подняться с кровати и ощущать себя полумертвым человеком.

Но в комнату ввалилась Иришка, и внезапно я поняла, что хочу уйти. Незнамо куда, но не оставаться здесь. Не слышать того, что «Сережа неплохой, просто перебрал. Прости его, пожалуйста».

В общем, вскоре я открыла дверь на лестницу, где уже дожидался хмурый Коперник.

— Прошло пятнадцать минут, — цыкнул он, возвращая мне мобильник. — Меня раздражает твоя непунктуальность.

— Спасибо за то, что ты неизменно мерзкий.

— Обращайся.

Мы нарезали круги по району, причем сегодня заводилой был Иван, а мне оставалось вяло плестись за ним и глотать злые слезы.

— Да всем начхать, Иванова, — успокаивал меня запыхавшийся Ванюша. — Ежедневно кто-то с кем-то спит. Что естественно, то не безобразно.

— Ты издеваешься? — хлюпала я носом. — Это же новость года. Иванову имеет преподаватель!

— Ну и что в этом такого? Я, например, догадывался, что между вами что-то неладно, — он вздохнул. — Станислав Тимофеевич не из тех, кто просто так поставил бы четверку.

— Догадывался и ни разу не спросил?! — поразилась я, переводя дыхание и нагоняя бегуна.

— А смысл? Мне Ира нравится, тебе — Измайлов. Бывает.

Мы немного помолчали, разгоняясь. Точнее — разгонялась я, а Коперник медленно, но верно отставал. Запал запалом, а физические способности никто не отменял.

— Дашка, — задохнулся он, когда я перешла на трусцу, и мы поравнялись, — зачем ты сказала всем, что у меня… ну… двадцать пять сантиметров? Как-то это неприлично.

— Во-первых, завтра об этом никто не вспомнит, учитывая откровения Кошелева. Во-вторых, не парься. Даже если у тебя не двадцать пять сантиметров, это не критично. Главное — как ты им пользуешься.

— Вообще-то примерно двадцать пять…

— Сколько?! — пошатнулась я. — Ты мерил?!

— Исключительно в научных целях, — смутился Коперник. — Думал, нормально это или не очень?

Сами понимаете, бегать мы прекратили. Я даже дышать перестала, если уж по-честному. Вот так живет мальчик, учится на одни пятерки, пытается закадрить девочку. А у него в штанах находится машина для убийства.

Орудие пыток.

Атомная бомба, не меньше.

— Мне жалко Ирку, — произнесла я трагично.

— Почему? — удивился Ванюша.

Отвечать не стала. Незачем. Сам узнает, когда попробует, что двадцать пять сантиметров — это не только повод для гордости, но ещё и секс, полный страданий.

Короче говоря, наполненная новыми знаниями, я вернулась в спальню, где дрыхла заплаканная Иришка. Это хорошо, меньше будет донимать.

Нет, ну все-таки двадцать пять.

Это же… это же…

Такое вообще бывает?!

* * *

Кажется, Шевченко крупно поругалась с Кошелевым, потому что следующим утром он просил прощения у нас обеих. Вначале просто ломился в дверь и скулил как подбитая собачонка, затем вместе с Семеновым скупил половину цветочного магазина и уложил перед нашими дверьми. Со стороны казалось, будто это траурные венки на могилках двух безвременно усопших.

В какой-то момент Кошелев окончательно рехнулся и удумал петь под нашими окнами серенаду (для Иры) и песню-извинение (для меня).

Получилось отвратительно.

Злая на весь мир Иришка, разбуженная его воплями, молча вылила на возлюбленного ведро холодной воды и закрыла окно. Я никак это не прокомментировала, но мысленно была удовлетворена.

В этой битве мне нужен союзник. Меня бы по-дружески обидело, если б с утра Шевченко рванула миловаться к своему ушлепку. Который запросто может втоптать любого в грязь, не видит никаких границ и считает нормальным лазать по чужим телефонам.

Нет, она была солидарна со мной и поддаваться не собиралась.

Серега долго ещё стоял под окнами, и вода замерзала на легком морозце, сковывая его тело точно броня.

А я написала Измайлову сообщение с требованием встретиться. Пусть лучше он узнает из моих уст о подставе, которую учинил Кошелев, чем от кого-нибудь из студентов-идиотов.

— Может быть, обсудим по телефону? — перезвонил мне Стас. — Сегодня вообще никак. Что-то срочное?