Только люби - Лана Черная

— ...Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи? я вернее пса…

И роняю голову на раскрытые ладони, чтобы услышать совсем близко, на изломе дыхания:

—  Я уже тебя отвоевала…

Сколько я так сижу, чувствуя ее горячее дыхание обнаженной спиной, не знаю. Кажется, если пошевелюсь, мир рассыплется на осколки, и в них я потеряю себя и свою Бабочку, которая жмется так, словно я ее спасательный круг в шторме.

—  Ева… —  шепчу, целуя ее подрагивающие ладошки.

—  Ты все слышал…

Прихватываю губами каждый ее тоненький пальчик и улыбаюсь отсутствию обручального кольца. Так легче представить, что она только моя.

—  Но как? —  мягко касаясь губами затылка у корня волос, прошивая током позвонки.

—  Просто ты моя, Ева…

—  Твоя… —  вторит тихим шепотом, словно сама боится произнесенных слов.

Резко разворачиваюсь, ловя ее губы своими.

Наш поцелуй долог и нежен. У него вкус соленых слез и прогнившего одиночества. Он горек и упоительно сладок, потому что возрождает нечто новое, настоящее и настолько живое, что все кажется настолько ярким и острым...

Жить хочется впервые на полную катушку. Чтобы полный отрыв и звезды под ногами. Под ее маленькими ножками, которыми она переступает на прохладном полу.

Тяну ее на себя, усаживаю на колени, и она тут же обнимает меня руками и ногами. Так привычно, словно проделывает это ежедневно. И в глотке комок застревает от правильности ее позы.

Прижимаю ее к себе и поднимаюсь на ноги вместе с ней. Возвращаюсь в спальню.

—  Ты же понимаешь, что мы не можем… —  вдруг говорит она и в этих ее словах столько разочарования, словно я отнял у нее не возможность заняться со мной сексом, а самую сокровенную мечту.

Я лишь киваю и укладываюсь с ней на кровать, так и не расцепив объятий. Она чуть ерзает, удобнее устраивается на мне и растекается патокой по моему напряженному телу. Тихо вздыхает и вздрагивает, ощутив мое возбуждение. Заглядывает в глаза с такой надеждой, что комок в глотке обрастает колючками метровой длины. В синеве ее моря штормит неприкрытое желание. Но я буду полным мудаком, если позволю ей поддаться страсти и ступить за черту, где она никогда себя не простит.

—  О чем ты мечтаешь, Ева? —  спрашиваю, укладывая ее голову себе на грудь. Она обнимает меня за плечи, целует ключицу и улыбается. —  Расскажи, Ева…

И она отзывается на мою просьбу, а я слушаю-слушаю-слушаю, запоминая каждое слово. И улыбаюсь, как дурак, вдруг отчетливо понимая, что ее мечтаний хватит на долгую и счастливую жизнь. Нашу жизнь…

—  Хочу в горы, —  начинает не с того, что я готов услышать. —  Глупо, наверное, да? —  спрашивает, но не ждет ответа. —  Но мне дико не хватает гор. Не моря, а заснеженных вершин, неба, до которого можно дотронуться рукой. Мороза на щеках и шальной эйфории на крутом склоне...Хочу, чтобы Данька...вырос счастливым. В футбол играл, если ему это так нравится. Семью большую хочу. Знаешь, у моей мамы две сестры, брат. У каждого из них дети. У папы сестра и брат. Бабушки, дедушки...Но мы никогда не были семьей. Не собирались за одним столом по праздникам, не помогали друг другу. И когда я встретила Сергея, —  натягиваюсь тетивой, не замечая, как сдавливаю ее хрупкое тело ладонями, но Ева молчит и ни единым звуком не выдает, что ей больно, а я...слушаю, —  казалось, я получила столько всего...Такую невероятно дружную семью...Но со временем все растерялись… Я стала редко общаться с родителями. Только с братом…

Она осекается и замолкает надолго. А я вспоминаю, как она побелела, когда я пытался усадить ее на свой байк, как всегда хмурилась, видя меня на «Сузуки» —  подарке отца. Но что-то не так было с этим ее страхом…

—  Он погиб, —  не спрашиваю, констатирую факт, сложенный, как мозаика из мелких деталей.

—  Да, —  на рваном выдохе. —  Разбился на мотоцикле семь лет назад. А я...я даже не знаю, где его могила.

—  Почему? —  и глухая боль бьется в висках пойманной птицей.

—  Сергей не пустил, — и тут же, без перехода. — Я каждый Новый год загадывала желание Деду Морозу. Писем не писала, как-то не было такой традиции. А желание —  да. Каждую ночь, когда все засыпали, я садилась под елку и просила у Деда Мороза сестру-близняшку.

Фыркаю весело, запустив пальцы в ее локоны.

—  И не смейся, —  бьет меня кулачком в бок. Притворно охаю и целую ее в макушку. —  Я знаю, что это глупо и невозможно, но мне очень хотелось такую копию себя, чтобы было не так одиноко. А когда подросла, стала просить большой дом, мужа любимого и много детей. Даже когда точно знала, что никакого Деда Мороза не существует.

—  Так уж и не существует? —  изгибаю бровь. —  Сын-то есть. Офигительный парень. И он выкарабкается, Ева. Веришь?

—  Верю, —  отзывается, водя пальчиком по груди. —  Только тебе и верю.

—  Вот и прекрасно. А все остальное…все будет, Ева. Ты только верь мне, родная. Большего не прошу. Слышишь?

Не слышит, потому что спит, щекоча теплым дыханием кожу. Накрываю нас одеялом и шепчу:

—  Просто Дед Мороз заблудился малость. Но я найду этого сукина сына, обещаю…

Девять лет прошло и вот он я, Дед Мороз, только мешка с подарками и не хватает. Хотя...мешок есть и подарки. Только все не то. И Дед Мороз не тот. Потому что самую сокровенную мечту Бабочки о большой семье и куче детей мне не исполнить. Судьба та еще сука все решила за меня однажды. Позаботилась, чтобы такой мудак, как я, даже не помышлял о размножении.

Боль хлестнула по старым ранам, заколола в давно заживших шрамах. Все, блядь, пора завязывать с этой херней. А то так недолго и до знакомства со смирительной рубашкой.

Отставляю пустую чашку, посылаю нахер идиотку-бессонницу с ее гребаными стенаниями и возвращаюсь к своей Бабочке. Залезаю под одеяло, сгребаю ее, такую теплую, мягкую и сладкую, в охапку и проваливаюсь в сон без кошмаров.