Прости, если сможешь - Аля Морейно

Максим

Я никогда не видел Аню в истерике. Я помнил её тихой, спокойной и покладистой девочкой, которая никогда ни на кого не повышала голос. Даже когда я отобрал у неё Милу, она прекрасно держалась. А сегодня она предстала передо мной совершенно другой, обиженной, отчаявшейся, истеричной. Её слова били меткими попаданиями ниже пояса. Самое страшное, что они были справедливыми.

За все эти годы я ни разу не задал себе вопрос о том, как она пережила ту трагедию. Когда увидел её впервые в школе, то взбесился, потому что она не стала подстилкой, как её подруга, а вполне реализовала свои профессиональные мечты. Решил, что, пока я сходил с ума от страданий, она жила счастливо и беззаботно. Очень удивился тогда, что она одна растила мою дочь.

Вчерашняя истерика была настолько ей не свойственна, что я сначала было подумал, а не играет ли она. Но нет, рыдала она искренне. В голове крутились её слова.

“Твою игрушку испортили — значит, можно её доломать и выкинуть?”

Ведь именно так я и поступил — доломал и выкинул. Не задумываясь, уверенный, что имел право так с ней поступить. Считал её виновной во всех своих бедах. Не Глеба, а именно её.

А в чём была её вина?

“Только за что? Вы отняли у меня всё… Отняли настоящее, будущее”.

“Моя жизнь тогда закончилась!”.

“Мама меня стерегла, чтобы с собой ничего не сделала”.

“Мне всё время снятся кошмары. И ты там”.

Похоже, я даже не представлял, насколько израненной она была. Чистая маленькая девочка, которую мы с лёгкостью сломали. Которая одна растила мою дочь, пока я её ненавидел и желал самого плохого.

Время вспять не повернуть. И исправить ошибки невозможно. Я для неё навсегда останусь палачом, который приходит к ней в кошмарах?

Всё воскресенье прокручивал в памяти те дни перед её защитой, когда я метался и искал её. Даже когда я дозвонился Насте и она сказала, что Аня мне перезвонит сама, мне было очень неспокойно. Все эти дни я виделся с Глебом, и он не сказал мне ни слова, даже намёка никакого не подал.

В тот день я был зол на неё за то, что она мне так и не перезвонила. Я же не знал, что она была в больнице! Бросалось в глаза, что она была какая-то не такая, как обычно, но я отнёс это на счёт нервов, связанных с защитой.

Как получилось так, что я даже не дал возможности Ане мне всё объяснить? Почему? Зачем я вообще пошёл к ней пьяный после драки?

Я же любил её! Что бы она ни говорила и не думала обо мне!

Я сам во всём виноват. Если бы я тогда выслушал её! А так, все эти годы со мной была только версия Глеба и воспоминания о том смонтированном видео.

В понедельник я снова встречал Аню на крыльце, чтобы увидеть её мельком и поздороваться. Это уже вошло в привычку. Она едва кивнула, в мою сторону не посмотрела. Приехали.

— Аня!

Даже не повернулась, сделала вид, что не услышала. Но я знал, что услышала. По тому, как на мгновение она замерла. Как резко выпрямила плечи и слишком порывисто открыла дверь.

День за днём я удостаивался лишь кивка и односложных ответов на вопросы о Миле по телефону. Каждый вечер я посылал с курьером ей цветы. Она их принимала, но никак не выражала своего отношения к ним.

В пятницу вечером я снова набрал её спросить, как дела и какие планы на субботу. Она ответила не сразу, односложно, как и в другие дни.