Сводные - Жасмин Майер

— Юлия, Яков, молодцы. На сегодня закончили, — говорит Ева Бертольдовна.

Тяжело дыша, Яков убирает руки с моей талии. Мы прощаемся с пианистом и учительницей и остаемся одни.

Тишина Академии, оставшейся без учеников, давит на уши, пока мы с Яковом молча одеваемся. Я набрасываю на плечи вязаный кардиган, гетры и угги. Мышцы горят огнем, их нужно беречь и нельзя резко остывать.

По стеклянным секциям панорамного окна в пол ползут тени голых ветвей дерева. Их шатает ветер, и желтый свет фонаря то появляется, то исчезает. Ветки не выглядят надежной опорой, хотя у платана они толще, но не представляю, как вообще по ним карабкаться.

А еще я не могу отделаться от мысли, что кто-то может наблюдать за нами.

Прямо сейчас.

Я никому не сказала о следах. Это может быть лишь игрой моего воображения, а отпечатки — дворника. Но сейчас мы с Яковом находимся в ярко-освещенном помещении, и нас прекрасно должно быть видно тому, кто вздумал бы наблюдать за нами.

— Идем? — потягивается Розенберг. — Хочу наконец-то замочить парочку монстров. Сил больше ни на что нет.

— Ты даже Xbox привез с собой?

— А что делать? Если бы не этот выпускной, сидел бы дома. А так сижу здесь, как в тюрьме.

От упоминания тюрьмы вздрагиваю всем телом. Розенберг не знает, каково это сидеть в тюрьме. Я тоже. Но я хотя была в серых застенках, а он нет. И уверена, что ни одна тюрьма даже близко не похожа на Академию.

— Подожди. Давай проверим последнюю поддержку.

Яков кривит губы.

— Да руки уже дрожат, Лю. Уроню тебя еще.

— В последний раз. Я не уверена над одним элементом.

— Ну ладно, давай. В конце концов, именно за этим нас тут и заперли вдвоем.

Отбегаю в другой угол залы, игнорируя желание распахнуть верхнюю створку и крикнуть в полные легкие: «Нравится смотреть?! Так смотри же!». Чтобы крик разнесло эхом внутреннего двора, и обязательно добралось до чердака.

Бегу на носочках, угги сейчас не мешают. Я работаю в полсилы. Моя главная цель сейчас совсем не элемент.

Розенберг легко ловит меня, поддерживая ладонями, и приподнимает, пока я выгибаюсь, фиксируя позу. Прокручивается на месте, обхватывает меня и помогает встать на ноги.

И если обычно я тут же отступала в сторону, то теперь — нет.

Остаюсь прямо перед Яковом. Касаюсь его живота своим. И поднимаю глаза.

Удивление в карих глазах Розенберга сменяется вожделением, когда наши взгляды встречаются. Он наклоняется ниже, давая мне последний шанс, чтобы убежать.

Я буду очень глупо выглядеть, если просчиталась. Но обратной дороги нет.

Облизываю губы и не отвожу взгляда.

Розенберг сильнее стискивает мою талию, но его прикосновение никак не отзывается в теле. Кожа под его рукой не вспыхивает, а сердце не колотится в бешеной потребности.

Запрокидываю голову и закрываю глаза. Розенберг наклоняется и прижимается к моим губам.

Секунда, две.

Все еще ниже нуля по Цельсию. В Антарктиде и то теплее, чем кровь, которую гоняет по венам сердце. Я испытываю только неловкость оттого, что парень, который для меня как брат, зачем-то елозит по моим губам своим влажным ртом.

Я ошибалась.

Приняла желаемое за действительное.

Кай не может быть здесь. А мне теперь нужно будет объясниться с Розенбергом.

Сердце обрывается от громогласного звона стекла. Отпрыгиваю от Якова, не веря своим глазам.

На одном из стеклянных отсеков красуется трещина, на острых гранях которой преломляется желтый свет фонаря.

— Что за черт? — шипит Яков.

С опаской подойдя ближе, Розенберг проводит пальцем по пострадавшему стеклу.

— С улицы бросали, — выносит он вердикт. — Разбиться не разбилось, но треснуло. Это что за ерунда такая? Кому это нужно? Здесь же нет никого!

Хватаю ртом воздух, а все волоски на теле встают дыбом. Смотрю в желто-чернильную ночь и стискиваю кулаки. Ах, вот, значит, как?

— Юль, стой! Не убегай, не бойся!