ИГ/РА - Диана Килина

— Привет. Людмила, — женщина повернулась ко мне, и младенец в её «мама–сумке» коротко всхлипнул, — И зачем было так орать? — бросила она укоризненный взгляд на мужа.

— Прости, — Миша подошёл к ней поцеловал её в висок, а потом посмотрел на своего сына восторженным взглядом, — Это Ольга, моя давняя знакомая. Садись, — обратился он ко мне.

Я машинально приземлила попу на один из стульев за кухонным столом, не в силах оторвать взгляда от идиллии, которая открывалась моему взору.

Семья. Муж и жена; отец и мать; их ребёнок. Перед глазами мелькнуло обрывочное воспоминание: подвал дома Ратмира, кричащая женщина, которую Соколов на пару с Мельниковым и ещё двумя держат за руки.

— Вы будете чай? — донёсся до меня женский голос.

Коротко моргнув, я кивнула. Ребёнок заголосил громче прежнего, и Людмила виновато покосилась в мою сторону:

— Миш, поухаживай за дамой, я пока Даньку уложу.

— Конечно, — одарив жену ещё одним поцелуем, Соколов включил электрический чайник.

Мне пришлось тряхнуть головой, чтобы остановить пронзительные крики в моей голове, перед тем, как спросить:

— Сколько ему?

— Четыре месяца, — гордо проскандировал Миша, ставя на стол пухлый фарфоровый, расписанный под гжель, чайник и две такие же бело–синие чашки, — Первенец и пацан, это в сорок–то лет.

Я что–то хмыкнула, повертев хрупкий фарфор в руках. Когда на её дно плеснулся дымящийся напиток с запахом бергамота, я подняла глаза на Соколова.

— Помнишь его?

Михаил застыл, и его лицо приобрело жёсткое выражение. Заварник в его руке задрожал, а крышечка от вибрации начала постукивать. Поставив посуду на стол, он судорожно вздохнул и сел рядом со мной.

— Помню, — хрипло сказал он.

— У кого–то он тоже был первенцем, — не думая сказала я, опустив глаза на стол.

В тот же день в новостях я узнала, что Соколов Михаил Аристархович совершил самоубийство, пока его жена с ребёнком были на вечерней прогулке. В записке было коротко написано: «Я не могу так больше жить».

Я присутствовала на похоронах, ощущая свою вину за то, что эти похороны вообще состоялись. Меня никто не тянул за язык, но одной брошенной фразы хватило. Там же я увидела Влада Захарова и Алексея Мельникова. Они меня не узнали, потому что я нанесла грим на лицо и поставила цветные контактные линзы, предчувствовав подобную встречу. Вид холёных, успешных бизнесменов в дорогих костюмах, с фальшивым выражением скорби в глазах, с безразличием на лицах, когда они выражали соболезнования Людмиле, настолько отпечатался в моей голове, что именно в тот момент я решила — не Миша должен лежать в гробу, а они. И Ратмир должен быть с ними рядом.

Тот, кстати, не присутствовал на церемонии, ограничившись огромным букетом жёлтых хризантем. «Дела» — коротко пояснил Влад, передавая цветы в трясущиеся руки убитой горем женщины, вдовы, матери–одиночки.

Сволочи. И я тоже, вместе с ними.

Тряхнув головой, я отвлеклась от этих воспоминаний, встала со стула и побрела в свою комнату. Посмотрев на раскрытый чемодан, лежащий на полу возле гардероба, я окинула свою висящую одежду хмурым взглядом.

Для своей смерти, пожалуй, стоит выбрать что–нибудь особенное.