Когда ты будешь моей - Юлия Резник

— Мне надоело убегать от ответственности. Это неправильно.

— О, ну, замечательно! Тебя-таки загрызла совесть, и теперь ты решил, уподобившись хорошему мальчику, покаяться!

— Нет, послушай…

— Нет, это ты меня послушай! — Марьяна выглянула за дверь, чтобы нас, не дай бог, никто не услышал, и зашипела: — Ты хочешь снять с себя вину? Я могу это понять. Но за чей счет, Демид? За счет нашей дочки. За счет спокойствия моей матери?! За мой счет! Ты вообще о ком-то кроме себя думаешь?!

— Я думаю о вас каждую секунду моей жизни. Но правда всегда вылезет наружу! Пойми же… ты обращалась в полицию. Было заведено дело. Сейчас, когда поднялась шумиха, отыскать эти бумажки — не составит труда… И уж лучше я сам признаюсь в содеянном, чем…

— Чем что?! Ну, докопаются они. И что? Дело закрыто за отсутствием состава, так? Твоя вина не доказана. А то, что я обратилась в полицию… Ну, мало ли. На что только не способны сбрендившие фанатки.

— Ты не представляешь, что с тобой сделает пресса. Они камня на камне от тебя не оставят.

Марьяна медленно моргает. Ведет плечами, будто озябнув.

— Так это… ты меня пытаешься защитить? Не надо, правда… Я…

Она не может связать двух слов. В ее глазах закипают слезы. Я вижу, как она тронута, но я не для этого все затевал. Прежде всего, я действительно искренне хочу ее защитить от возможных последствий. Я не могу допустить, чтобы ее имя полоскали в прессе и смешивали с дерьмом.

— Нет никакого дела, — врывается в наш диалог голос Воронова, о присутствии которого мы совершенно забыли.

— Что?

— Нет никакого дела. Я его уничтожил сегодня. И в реестре подчистил. Вот.

— Сергей Михалыч… — потрясенно шепчет Марьяна.

— Это меньшее, что я вам должен.

— А если… если это выплывет наружу, вы же…

— Марьяш, ну, я сколько лет в этом всем варюсь, а? Думаешь, не знаю, как замести следы преступления?

Смотрю в смеющиеся глаза Воронова и не знаю, что сказать… и что чувствую? Облегчение. Признательность. Но, в то же время, опять это мерзкое чувство, будто я оставил незакрытым гештальт, так и не понеся наказания. К которому я уже был готов. И с которым смирился.

— Даже не думай! — шикает на меня Марьяна, а я не пойму, в какой момент она научилась чувствовать меня так тонко?

— Не знаю о чем ты…

— Даже не думай, что мне это надо. Мы уже закрыли этот вопрос. А никому больше ты ничего не должен.

— Правда? — обнимаю Марьяну за талию, откидываю в своих руках и пристально, до рези в глазах, вглядываюсь в её лицо. Мне нужно убедиться в том, что она действительно так думает, а не лишь пытается убедить меня… и, быть может, себя саму. Но, в противовес всем моим страхам и глупым опасениям, в ее голубых глазах царит океан безмятежности. И она, будто понимая мою в том необходимость, позволяет мне погрузиться на самое его дно.

— Спасибо, — шепчу и зарываюсь лицом в ее волосы, — спасибо тебе за все.

Еще немного, и я заплачу. Прямо при Воронове, который, неловко откашлявшись, изо всех сил делает вид, что резко оглох и ослеп, а к двери пятится вообще просто так. Но в последний момент меня спасает появление дочки. Подпрыгивая на одной ноге, она влетает в комнату и, возмущенно сверкая глазами, интересуется:

— Ну, куда вы делись все? Пола начинать ипитицию! Дед, ты будешь тоже снежинкой.

— Какой еще снежинкой? О какой репетиции речь? — интересуется Воронов, настороженно глядя на Полинку.

— Танца снежинок! — закатывает глаза Полинка, как будто это само собой разумеется.

— Ой, милая, да какой же из меня танцор?

— Надеюсь, способный, — тяжело вздыхает Полинка и под наш громогласный смех становится в шестую позицию.