Мои триста шестьдесят пять любовников - Жозефина Мутценбахер

– Угомонись, Неттерль, я всего лишь изучаю модель!

И везде, где только обнажался фрагмент женской плоти, незамедлительно появлялась мужская рука, которая не отказывала себе в удовольствии исследовать симпатичную местность, и нельзя было сказать, чтобы обладательницы её серьёзно противились этому. А если кто-нибудь из мужчин запускал руку между ляжек своей соседки и подозрительно водил ею взад и вперёд, та была не слишком обеспокоена происходящим и дарила ему эту радость. Поэтому у каждого в руке имелась какая-нибудь симпатичная округлая часть женского тела. Они знали вкус жизни, и время от времени один кричал через стол другому:

– Скажешь нам, когда вы закончите!

Я совершенно одурела от этого представления, уже успела заработать несколько синяков от щипков, и ладонь моя горела от множества крепких рукопожатий! Потом они поставили для меня у рояля удобное кресло и зарычали:

– Макс, прочти прекрасной хозяйке стихотворение! Прочти! Давай! Поэзию! Ты для чего вообще здесь находишься? Вперёд! Давай поэзию! – И начали скандировать: – Поэ-зи-ю! Поэ-зи-ю! Поэ-зи-ю!

Поднялся страшный галдёж, и, наконец, я услышала из одной ложи голос Макса:

– Что вы пристали? Я не могу сейчас выйти, Лизи зажала меня!

– Отпусти его! – проревел хор, и потом зарядил рефреном: – От-пус-ти! От-пус-ти! От-пус-ти!

В конце концов, весёлый, лысоголовый Макс, пошатываясь, выбрался из ложи, наполовину выталкиваемый, наполовину вытягиваемый! Обтёр руку шёлковым носовым платком и проворчал:

– Вы могли бы позволить человеку немного отдохнуть от работы? Там такая приятная прохлада!

– Ленивая свинья! Давай! Сочини что-нибудь экспромтом в честь хозяйки!

Этим талантом Макса я потом часто восхищалась, он умел сочинять по заказу очень весёлые стихи, тут же, экспромтом! Сейчас он встал в комичную позитуру, сунул одну руку в вырез жилетки, наморщил лоб и вытянул губы трубочкой. Вокруг воцарилась мёртвая тишина!

Стихотворение, которое он затем продекламировал, было сочинено прямо сходу и посвящалось мне. Макс начал с воспевания моего очарования и высказал сожаление, что сам не владеет. Далее в стихотворении с весьма фривольной откровенностью повествовалось о том, что господь дал мужчине пенис, а женщине – муфту и что радость жизни лишь тогда полноценна, когда они сходятся вместе «и муфта с пенисом на “ты”». В завершение он выразил надежду, что наш «Артистический рай» в вышеозначенном смысле станет для них действительно раем, и закончил словами:

Нам не задаст хозяйка взбучку –

Скорей, свою подставит «штучку»!

Поднялся восторженный гвалт. Во время чтения Макс несколько раз не договаривал фразу, делая вид, что стесняется и точно школьный учитель, указывал на кого-нибудь из слушателей, кто должен был за него произнести вслух недостающее слово, преимущественно на одну из молодых женщин! Та нисколько не конфузилась, тем более, что другие её подбадривали:

– Не жеманься! Помоги поэту!

Тогда она, в зависимости от контекста, весело выкрикивала голосом гусарского полковника: «…муфта!» или «…пенис!» и совершенно не краснела, остальные аплодировали, а Макс благодарно кланялся и говорил:

– Сам я до такого бы не додумался!

Когда он, наконец, завершил выступление – а декламировал он добрые полчаса, – я поднялась с кресла и подала ему руку, чтобы поблагодарить за замечательное приветственное стихотворение. Он опустился передо мной на колено и высокопарно воскликнул:

– О, прелестная госпожа хозяйка, какая милость для недостойного вас рифмоплёта!

Потом поцеловал краешек моего платья, однако, поднимаясь, как бы по рассеянности, забыл выпустить подол из рук! Я взвизгнула, но было уже поздно! Лихой Макси задрал мне юбку до пояса, и все гости отныне знали, что было у меня надето под ней! Они все зааплодировали как безумные и закричали:

– Браво, покажи нам всё, покажи! Открытие памятника!

Я в первое мгновение немного смутилась, однако Макс снова сделал шаг ко мне, отвесил почтительный поклон и, юркнув мне за спину, мгновенно расстегнул несколько пуговиц и застёжек. Я глазом не успела моргнуть, как платье соскользнуло на пол, и я оказалась перед публикой в одной сорочке и панталонах! Похоже, старый хитрюга обладал хорошим навыком раздевания женщин! Теперь всем представилась возможность любоваться моими огненно-красными чулками и очень коротенькими, узенькими штанишками. Мне не осталось ничего другого как развернуться и пройти от стола к столу, периодически получая одобрительные шлепки по ляжкам и попе и выслушивая тысячи комплиментов:

– Прекрасно! Великолепно! Живописно! Чудесно! Последний крик моды!

Но среди тех, кто произносил это, были не только мужчины, но, как ни удивительно, и женщины! Женщины были особенно любезны, они не были завистливыми, и я никогда не слышала о своих гостьях, чтобы хоть одна из них сделала какую-нибудь пакость другой или за её спиной нелестно о ней отзывалась. Они были актрисами, моделями, певицами, все молодые и симпатичные, и умели держать себя на людях, были, разумеется, не из сахара, но и из камня они тоже не были. Они охотно предавались любовным утехам, не становясь при этом проститутками. У большинства из них имелся постоянный любовник, художник или актёр, с которым они зачастую сожительствовали. Таким образом, сейчас мои симпатичные гостьи от всей души выражали своё преклонение передо мной и одобрительно хлопали в ладоши. Я была усажена на стол, и они принялись потчевать меня тортом, мне пришлось пригубить с десяток различных бокалов с вином, в то время как они целовали меня в затылок, отчего я была сзади совершенно влажная!

Между тем Макс опять придумал что-то новенькое! Изображая зазывалу, он сложил руки рупором и проревел:

– После этого бесподобного мероприятия – да здравствует попа Пепипопы! – последует театральное представление, какого вы ещё никогда не видели! Толстяк Теодор и Нанни сыграют нам сцену из «Фауста»!

– Начинайте, начинайте! – закричали вокруг.

Актёр приблизительно лет сорока, толстый Тони был знаменитым комиком, как шепнули мне на ухо. На нём был изящный сюртук, а круглое, весёлое лицо его было сочно-пунцовым, ибо насчёт вина губа у него была не дура. Он торжественно выступил вперёд, ведя за собой в центр зала маленькую очаровательную брюнетку, Нанни. Она была его любовницей, на подмостках играла роли юных девушек и нередко и в настоящем театре жизни также выступала его партнёршей. Сейчас оба были уже изрядно подвыпившие и очень весёлые. Пробираясь за Тони, Нанни придерживала платье у коленей и причитала:

– Но почему так рано! Не можешь до дома потерпеть!

Но Макс с помощью одного молодого скульптора уже выдвинул на середину зала софу и, сопровождая свои слова широким жестом руки, крикнул:

– Это спальня Гретхен! Текст, конечно, не Гёте, а мой, то есть гораздо лучше!

Затем оба актёра начали играть «пантомиму», как они это называли, и играть так комично, что все мы от смеха готовы были под стол свалиться. Особенно Теодор исполнял роль ужасно смешно! Шикарная Нанни уселась на софу и сделала вид, что расчёсывает волосы. Теодор склонился, выставив толстый зад, и подглядывал между двух пальцев, как если бы это была дверная щель. А Макс с комичной серьёзностью продекламировал: