Они под запретом - Алайна Салах

Чашку я возвращаю на стол и снова сажусь. Тяжесть внутри становится нестерпимой, и глаза впервые за вечер обжигает влагой. Что все это значит? Они расстались или нет? Если расстались, то почему Арсений не может со мной разговаривать? Почему у него такой понурый голос? Потому что не знает, как сказать мне, что мы не сможем быть вместе?

Становится страшно и холодно. Я обнимаю себя руками в попытке согреть и начинаю воспроизводить в голове все ту же мантру о преданности и доверии. Ведь если я не доверяю Арсению, разве смогу быть полностью на его стороне? Мне нельзя повторять прошлых ошибок, нельзя, нельзя... Я даже в мыслях не должна допускать, что Арсений может меня обманывать, а иначе к чему был весь этот выстраданный путь ему навстречу? Если он не придет сегодня, завтра будет другой день… Может быть, у него есть на то свои причины… Может быть, разговор прошел сложнее, чем он думал… Может быть… Господи, я не знаю, что может быть — я никогда никого не бросала. Но сейчас все эти «может быть» мне необходимы, чтобы окончательно не сломаться.

Гнев за то, что Арсений сбросил мой вызов, злость на Инессу за возможные препоны к их расставанию и острое нетерпение исчезли, оставив после себя яркий огонек веры в то, что все будет хорошо. Потому что кроме веры мне больше ничего не остается. Я могу психовать на промедление и обрывать ему телефон, но суть от этого не изменится: если Арсений по каким-то причинам передумал быть со мной, все это — лишь пустое сотрясание воздуха. Истериками и обидами я ровным счетом ничего не изменю. Все, что мне остается — это вера в него и в нас, и надежда на то, что в своем отчаянном желании вернуть себе Арсения, как самого достойного из мужчин, я не прогадала. Доверие и преданность, — беззвучно шевелятся губы. — Преданность и доверие. Ты для меня особенный. Просто вернись ко мне, и ты в этом обязательно убедишься.

Не знаю, сколько времени я гипнотизирую деревянный узор стола до тех пор, пока в дверь не раздается звонок. Я медленно встаю, для чего-то задвигаю за собой стул, щелкаю выключателем, погружая кухню в темноту. Мои движения странно скованные, неуклюжие, будто конечности стали резиновыми. По пути в прихожую я врезаюсь в стоящую возле стены кушетку. Колено пронзает острая боль, но я не обращаю на нее внимания и продолжаю идти. Почти половина двенадцатого.

Дважды провернуть замок, опустить хромированную ручку. Я снова не смотрю в глазок. Настоящее дежавю.

Арсений переступает порог молча. Так же молча снимает пальто, за ним — обувь. Я обнимаю себя руками и от избытка чувств начинаю раскачиваться на пятках. По щекам катятся слезы. Это ведь хорошо, что он ко мне приехал? Даже если так поздно и даже если молчит.

— Ну и чего ты плачешь? — голос Арсения непривычно тихий, но в нем отчетливо слышна его фирменная усмешка. Это из-за нее мои нервы окончательно сдают, и я громко всхлипываю.

— Я думала… Просто ты так долго… Сбросил вызов…

Слез так много, что они за какую-то секунду полностью лишают меня зрения. Я чувствую на себе его руки, запах туалетной воды и «Ауди». Касание груди, ладони на бедрах. Я машинально откликаюсь на знакомый рывок вверх и обнимаю его тело всеми конечностями.

— Ты оказывается такая тяжелая, — иронично щекочет мне ухо. И ласковее, мягче: — Ну что ты за дурочка у меня, Аин? Я же сказал, что сам перезвоню.

— Я просто думала… — хриплю я, заливая его горячую шею не менее горячими слезами. — Не знаю… Что могло что-нибудь случиться… Что Инесса могла тебя шантажировать…

Арсений снова издает глухой смешок.

— Кто-то пересмотрел сериалов.

С коротким щелчком выключателя мутная пелена перед глазами светлеет. Судя по мягкому пружинящему звуку, мы садимся на диван.

— Не верила в меня, значит?

Зрение проясняется. Да, мы в гостиной, сидим на диване, глаза Арсения находятся прямо перед моими. Они как и его голос, вымотанные и непривычно тусклые.

— Верила. Мне больше ничего не оставалось, — я предпринимаю попытку улыбнуться. — Так как все прошло? Самолет задержался? Просто ты… долго.

— Хотелось побыть одному.

Я чувствую укол тревоги. Ему хотелось побыть без меня? Разве так должно быть? Но потом останавливаю себя. Уставшие глаза и тихий голос… Арсению было тяжело.

— Инесса на тебя разозлилась?

Он отрицательно мотает головой.

— Нет. Она вела себя достойно.

— Тогда почему ты такой расстроенный?

Его рука, лежащая на моей пояснице, поднимается выше и гладит меня по волосам. Одновременно просит и успокаивает.

— Хватит допросов. Мы расстались.

Глубоко вздохнув, я тянусь к его губам и осторожно их касаюсь. Плечи Арсения напряжены, и мне интуитивно хочется их расслабить. Я обнимаю его крепче, прижимаюсь щекой к виску. Паника исчезла с того момента, как он взял меня на руки и назвал своей дурочкой, и теперь мне хочется сделать что-то для него.

— Трудный вышел разговор? — шепотом спрашиваю я, осторожно проводя пальцами по коротко стриженному затылку.

Повисает длинная пауза. Я чувствую, как раздувается грудная клетка под его рубашкой и продолжаю гладить. Глухой вдох.

— Трудный.

— Почему?

Арсений приподнимает мои бедра и плотнее подтягивает меня к себе. Глубоко вздыхает и упирается лбом мне в плечо. Я физически ощущаю, как тяжело ему даются ответы на мои вопросы, а потому затаиваю дыхание, чтобы не помешать. Я привыкла нуждаться в чьей-то поддержке, а сейчас впервые ясно ощущаю, как кто-то нуждается в моей. И не просто кто-то, а самый дорогой мне человек, которому, как мне казалось, все ни по чем.

— Потому что она плакала. И потому что ни в чем не виновата.