Ты теперь моя - Елена Тодорова

После того громкого душераздирающего скандала, который между нами состоялся в клинике, Рома не выказывает каких-то определенных эмоций. Сутками пропадает на работе. Молчит, когда возвращается. Вероятно, из-за того, что больше нечего мне сказать. А я молчу, потому что у меня слишком много.

Это очень больно. Если бы не беременность и некоторая зацикленность на этом состоянии, не знаю, как бы справлялась.

Раньше только от других слышала выражение «холодная война». Сейчас это наша с Саульским реальность.

Молчат все, конечно. Даже Тоня и Катерина. Только Семён, не сдержавшись, подкарауливает меня в первый же вечер на кухне, чтобы выразить, так сказать, общую мысль:

— Зачем ты так, Юль Владимировна? Всем худо делаешь. Сауль и без того, пока тебя не было, шашкой чаще обычного размахивал, а теперь что начнется?

— Не понимаю, о чем ты, Сеня, — отзываюсь, не поднимая взгляда.

Закончив выкладку сыра, опускаю на тарелку гроздь винограда.

— Все ты понимаешь, панночка, — напирает полушепотом. — Я тебя тоже понимаю. Но не упирайся ты рогом там, где без надобности.

— Спасибо за участие, Сеня. Мне всегда нравилась твоя манера разговора. Жаль, что проблема не во мне. Дай лучше парочку советов своему барину, — натянуто улыбнувшись, беру со стола тарелку и выхожу из кухни.

Кто бы что там ни обсасывал по углам, Саульский приходит ко мне каждую ночь. Я не знаю, почему. Мы будто вернулись к тем первым месяцам после свадьбы. Только тогда он приходил за сексом. А сейчас — непонятно зачем. Мне строго рекомендован половой покой. Он и не настаивает — ни словом, ни действием. Просто ложится рядом и обнимает. Иногда я притворяюсь спящей. Иногда правда не слышу, когда он приходит. Просыпаюсь утром, от внезапного холода. Перекатываясь на пустую половину постели, впитываю остатки его тепла и запаха.

Обида и боль не отпускают. Но ночью я перед самой собой притворяюсь, что все у нас по-старому. Это, конечно же, не совсем нормально. Но, учитывая мою эмоциональную нестабильность и особый гормональный период, который я сейчас прохожу практически в одиночку, это то, что помогает мне выжить.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Сауль за завтраком.

Так теперь начинается каждое наше утро. Он делает вид, что не приходил. Я делаю вид, что не заметила.

— Нормально.

Дальше следует затяжная тишина. Хорошо, если Тоня или ребята присоединяются, в противном случае кусок в горло не лезет.

То утро как раз такое. Я быстро впихиваю в себя завтрак и, игнорируя тяжелый взгляд Саульского, сбегаю из-за стола раньше обычного. Уже поднимаюсь по лестнице, когда вспоминаю, что Костю, если нужно в город выбираться, стоит предупреждать заранее. Привыкла, что мой Чарли всегда на стреме и готов ехать по первому зову. Но у Мурманского сегодня выходной, сама разрешила. А Костя может свинтить на задний двор — ищи потом, туфли сбивай.

Начинаю спуск обратно вниз, но до последних ступеней так и не добираюсь. Уловив приглушенный разговор, невольно застываю, вцепляясь пальцами в перила.

— Елена с утра уже трижды трубу обрывала, — сообщает Семён.

— Что хочет? — отзывается Рома.

Кровь в моих венах приходит в состояние гудящего кипения. Обрывая сердце, шумно толкается в голову. Из-за этого гула следующие слова Сени мне едва удается разобрать:

— Просит дополнительную сумму в этом месяце. Хочет, пока тепло, мальца в горы скатать. Ему по врачам показано, а очередь в санаторий никак не подходит.

— Перечисли, сколько надо, — по колебанию голоса догадываюсь, что Саульский вышел из-за стола и идет к двери.

На носочках взлетаю по лестнице. Полученная информация, словно губка, разбухает в голове еще до того, как добираюсь до спальни. Давит на стенки черепа. Задействует весь мыслительный процесс в одном направлении.

Елена… Елена… Елена…

Неужели та самая? И ребенок? Рома видится с ней? Он же тогда пообещал… Или нет? Четких клятв не произнес… Неужели… Нет, я бы почувствовала. Он ведь всегда был только мой! А если сейчас возобновил встречи? После того, как мы разругались… Господи… Он решил меня добить? Нет, конечно. Думал, что не узнаю? Как проверить? А надо ли? Нет, я не вынесу! Но и в догадках мучиться очень больно. Это же медленная смерть! Что делать? Как мне жить с этой информацией? Как поступить? Как удостовериться?

Только один способ знаю. Связываюсь с человеком, который раньше работал на папу. Он же когда-то справки на Саульского и для меня наводил. Даже фотографии до свадьбы раздобыл. Тогда это все баловством казалось, а сейчас несколько часов, которые он берет, чтобы поднять старую информацию из архива, ощущаются вечностью. На честном слове держусь. Брожу по комнате взад-вперед, напоминая себе, что нервничать мне нельзя, что в первую очередь нужно думать о ребенке. Но все это трудно воплотить в реальность. Конечно, я нервничаю. Еще как! Сердце из груди вылетает. Руки ходуном ходят. В жар бросает, на спине испарина выступает.

Адрес бывшей или нынешней содержанки моего мужа получаю сообщением ближе к обеду. Причину, чтобы выбраться из дома, нахожу быстро. Костя, стоит сказать, что я плохо себя чувствую, без лишних вопросов отвозит меня в клинику. Я вхожу в здание и, пересекая длинный коридор, буквально через несколько минут выхожу с другой стороны парковки.

В такси, по дороге к квартире Голубевой, сердце мое колотится с такой болезненной силой, словно вот-вот остановится. Но, уже в лифте новенькой девятиэтажки, циркуляция крови вдруг замедляется. Ощущение, что она слишком густой становится. Отяжеляет конечности. В груди горячим сгустком оседает. Погружает в какое-то убийственное оцепенение.

— Здравствуйте!

Вежливая улыбка Елены меркнет, стоит ей меня рассмотреть. Вижу, что знает, кто я такая.

— Впустишь? — нарушаю затянувшуюся паузу. От звуков моего голоса она лопается, словно пузырь.

Мы обе вздрагиваем.

Елена кивает и, помешкав, наконец, сторонится, чтобы иметь возможность открыть дверь шире.

— Проходи.

Переступаю порог и на мгновение останавливаюсь. А потом, заслышав доносящийся из комнаты детский голосок, и вовсе решаю, что дальше не пойду. Не хочу его видеть.

Вот только мальчик сам выбегает.

Я словно удар под дых получаю. Смотрю на него и толком разглядеть не могу. Что-то слепит глаза. Это даже не слезы. Какая-то жуткая резь, будто, напротив, слизистая критически пересохла.

— Этот ребенок… — снова фокусируюсь на Елене. — Он Саульского?

Она дергается в сторону и, словно защищая от меня мальчика, схватив его на руки, притискивает к груди. Этот порыв я хорошо понимаю. Сама ладонь к животу прижимаю.

— Он его?

Четко вижу лишь лицо Голубевой, сына она поворачивает ко мне спиной.