Жюстина, или Несчастья добродетели - Маркиз Де Сад

— Скоро вы будете иметь честь лицезреть господина,тогда и узнаете все, что вам положено знать.

— Но скажите, добрая женщина, почему я нахожусь здесь?

— Для удовольствия господина.

— О святое небо! Как? Что я слышу! Он хочет принудитьменя к тому, чтобы… к вещам, сама мысль о которых приводит меня в ужас?

— Вы будете делать то, что и все остальные, и у васбудет повода жаловаться не больше, чем у остальных.

— Остальных? Значит здесь я не одна?

— Конечно, не одна. Будет, будет вам, успокойтесь инаберитесь терпения.

На этом дверь закрывалась.

Наконец на шестнадцатый день Жюстину неожиданнопредупредили, чтобы она была готова к предварительной церемонии. Не успела онаопомниться, как в комнату с шумом вошел Бандоль в сопровождении дуэньи.

— Я хочу посмотреть ее влагалище, — заявил онматроне. Жюстину в тот же миг схватили за руки, не дав ей возможностисопротивляться, и задрали ей юбку.

— Так, так, — презрительно проговорилБандоль, — это и есть девица, которой предстоит умереть здесь… котораязадумала выдать меня?

— Да, это она, — прозвучал ответ старухи.

— Ну, если это так, с ней нечего церемониться. Как унее с девственностью?

Старая карга водрузила на нос очки и наклонилась обследоватьнашу героиню.

— Здесь уже побывали, — сообщила она, — ноэто не повлияло ни на размеры, ни на свежесть. Здесь есть чем насладиться.

— Отойдите, я сам взгляну, — сказал Бандоль.Опустившись на колени перед раскрытой вагиной, негодяй запустил туда и пальцы инос и язык.

— Пощупайте ей живот, — обратился он к старухе,поднявшись, — проверьте ее на предмет возможности зачатия.

— Все в порядке, — ответила та после тщательногоосмотра, — состояние превосходное, я уверена, что через девять месяцевбудет хороший результат.

— Боже мой! — простонала Жюстина. — Дажевьючное животное не обследуют с таким пренебрежением! Чем заслужила я, сударь,участь, которую вы мне готовите? И на чем основана ваша власть надо мной?

— А вот на чем, — ответил Бандоль, показывая свойдетородный орган. — Эта штука торчит как кол, и я хочу сношаться.

— Но как связать с человечностью вашу жестокую логику?

— А что такое человечность, девочка? — Ответьтемне, пожалуйста.

— Добродетель, которая придет вам на помощь, если вдругвы сами окажетесь в несчастии.

— Это невозможно при наличии пятисот тысяч ливровгодовой ренты и с такими принципами и здоровьем, как у меня.

— Это всегда случается с тем, кто делает несчастнымидругих.

— Вы только полюбуйтесь на это рассудительноесоздание, — заметил Бандоль, застегивая свои панталоны. — Такие мне встречаютсянечасто, тем приятнее побаловаться с ней. Убирайтесь, — сказал он,обращаясь к старухе.

Бандоль усадил Жюстину рядом и продолжал:

— Откуда ты взяла, дитя мое, что коль скоро природасотворила меня сильным, как физически, так и духовно, вместе с этим даром онане дала мне права обращаться с низшими существами сообразно моей воле?

— Эти достоинства, которыми вы хвастаете, должныслужить дополнительным мотивом, чтить добродетель и помогать обездоленным, новы его не заслуживаете, если не употребляете свой дар таким образом.

— Я отвечу тебе, милая девушка, что такие рассужденияне трогают моего сердца. Чтобы я относился к тебе так же, как к самому себе,мне надо отыскать в твоей личности какие-то черты, которые будут для меня стольже дороги, как мои вкусы или мои желания. Но так ли обстоит дело? Скажу больше:может ли так обстоять дело? Следовательно, считая тебя абсолютно чужероднымили, если угодно, пассивным элементом, я полагаю, что мое уважение к тебедолжно быть относительным или, если выразиться понятнее, пропорциональнымпользе, которую ты можешь мне принести, а эта польза, раз я сильнее тебя, будетзаключаться только в слепом, рабском повиновении с твоей стороны. Только так мыоба сможем исполнить предназначение, ради которого создала нас природа: яисполню его, подчинив тебя моим страстям, сколь бы необычны они ни были, а тысделаешь, когда будешь безропотно удовлетворять их. Твое понятие очеловечности, Жюстина, — это плод софизмов и сказок: человечность, вневсякого сомнения, состоит не в том, чтобы заботиться о других, но в том, чтобыохранить себя, то есть чтобы развлекаться и наслаждаться в ущерб кому бы то нибыло. Нельзя путать цивилизованность с человечностью, ибо последняя — дитяприроды, попробуй прислушаться к ней без предрассудков, и ее голос никогда тебяне обманет; первая есть творение людей и, значит, плод всех собранных вместестрастей и интересов. Природа никогда не внушает нам то, что может ей непонравиться или оказаться бесполезным для нее: всякий раз, испытываякакое-нибудь желание, мы чувствуем, что нас сдерживает что-то, будь уверена,что этот барьер воздвигнут рукой человека. Так ради чего уважать эти кандалы?Если мы опускаемся до такой степени, виновата в том только наша трусость илислабость, но если слушаться голоса разума, все преграды исчезают. Немыслимо,чтобы природа могла вложить в нас желание совершить какой-то поступок, которыйбыл бы ей неугоден. Ты сама видишь, Жюстина, что мои вкусы очень странные: да,я не люблю женщин, мне невыносима сама мысль о том, чтобы они испытывалиудовольствие, но для меня нет ничего приятнее, чем брюхатить их, а потомуничтожать плод, который я зачал в их утробе. И, уж конечно, неизмерима моявина в глазах других людей, однако неужели из-за этого я должен себяпеределать? Полноте: что значит для меня чье-то уважение или мнение, чемявляются эти химеры в сравнении с моими вкусами и страстями! То, что я теряюради этих пустых понятий, есть результат чужого эгоизма, то, что импредпочтено, — это самое высшее наслаждение в жизни.

— Самое высшее! О сударь, как вы можете…

— Да, самое высшее, Жюстина; эти удовольствия темсладостнее, чем больше они непохожи на общепринятые обычаи и нравы, и вершинасладострастия в том, чтобы сокрушить все преграды.

— Но, сударь, это же настоящее преступление!

— Бессмысленное слово, моя дорогая, в природепреступлений не существует: это понятие придумали люди, и это вполнеестественно, потому что они им обозначают то, что нарушает их покой. Может,конечно, существовать преступное деяние одного человека по отношению к другому,но в глазах природы…

Здесь Бандоль повторил, правда, в других выражениях то, чтоговорил Роден по поводу отсутствия преступления в акте детоубийства; новыйперсонаж с неменьшей энергией убеждал Жюстину, что человек вправе распоряжатьсяплодом, который он сам же посеял, что из всех видов собственности нет ниодного, более законного.

— Цель природы исполнена в тот момент, когда женщинабеременеет, — продолжал Бандоль, — но ей безразлично, созреет ли плодили будет сорван недозрелым.