ИГ/РА - Диана Килина

Быстро поморгав, она облизнула припухшие раскрасневшиеся губы, и схватилась за край своего топа. Я уже был в курсе, что под ним ничего нет — видел очертания сосков под тканью, когда она стояла в кухне. Но всё равно, со свистом выдохнул, когда полные, тяжёлые груди с тёмными ареолами показались из–под ткани. На секунду даже захотелось зажмуриться, как ослепило яркой вспышкой.

Ей–Богу, как мальчишка, и это в тридцать–то шесть лет.

— Стой, — сказал я, когда она потянулась снимать шорты, — Можно я сам?

Застыв на секунду, Ольга положительно кивнула. Я присел перед ней на корточки, положил ладони на бёдра, и медленным движением начал стягивать остатки её одежды.

Переступив с ноги на ногу, она выбралась из того, что будоражило моё воображение все эти ночи (и дни, чего уж там) и осталась полностью обнажённой. Я погладил лодыжки, провёл руками вверх по ногам и остановился, сжав её бёдра ладонями. Уставившись глазами на гладкий, совершенно гладкий, без единого волоска, лобок.

Мои пальцы подрагивали, когда я дотронулся до нежной, горячей плоти. Сладкая напряглась, но не отступила. Я погладил шелковистую кожу. Сердце билось где–то на уровне горла, отбивая сумасшедший, бешеный ритм, я протолкнул пальцы глубже, внутрь, ощущая дикое ликование от того, что под моей рукой расползалась тёплая влага.

Никогда в жизни я так не хотел доставить женщине удовольствия.

— Встань, — послышался прохладный голос.

Странное ощущение — я поднялся на ноги, даже не осознавая это. Ольга прижалась губами к моему подбородку и мягко подтолкнула меня в грудь, в сторону кровати.

— Ложись, — снова как будто чужой голос, словно издалека и одновременно отовсюду, — Руки за голову.

Я выполнил команды, не в силах оторвать от неё глаз. Возвышаясь надо мной в приглушённом свете, Ольга расстегнула мои джинсы и потянула штанины вниз, оставляя меня голым. Оголённым.

Тёплое касание кожи, пальцы пробегаются вверх по моим ногам. Глаза исследуют, изучают, как будто впитывают каждую деталь моего тела.

— Держи руки за головой и не трогай меня, — тихо говорит она, усаживаясь верхом и медленно, мучительно медленно вбирая меня в себя.

Я закрыл глаза, протяжно застонал, она ответила таким же долгим стоном. Глубже, ещё глубже, а потом короткое движение вверх. И снова вниз, снова вверх.

Ладони зажгло огнём, захотелось сжать её, подмять под себя, распластать на кровати и держать всю жизнь, не отпуская из рук. Я сцепил пальцы на затылке до хруста, прикусил губу и сжал веки, чтобы не смотреть на неё. Не сдержался бы. Она двигалась медленно, словно смакуя ощущения, но постепенно её ритм стал сбиваться, дыхание стало прерывистым, громким и сиплым.

Ногти вонзились в мою грудь, короткий всхлип и хриплое:

— Я… Я не могу.

Чтобы понять, что она делает, мне понадобилась доля секунды. Вздрагивая от приближающегося оргазма, она начала слезать с меня. Мои руки резко дёрнулись вверх, я сжал её талию и насадил на свой член так сильно, что стало больно. Оля вскрикнула и начала упираться ладонями в мои плечи, но я потерял рассудок. Сев, я прижал её к себе и начал двигаться сам, порывисто и, наверное, слишком сильно, обхватив её затылок ладонью и не давая отстраниться.

— Нет, нет, нет, — шептала она в мои губы, но я не слышал.

Границы размылись: да, нет — какая разница? Вот он тот момент, когда мужчина превращается в насильника, желая обладать, подчинять себе.

Я чувствовал, что делаю, но не осознавал. Она царапалась и кусалась, била меня руками по лицу, пока я не скрутил её и не перевернул спиной на кровать, навалившись, как мешок картошки сверху. Отголоски разума возопили: «Остановись!», но я его уже не слышал. Её пронзительный визг в момент оргазма смыл все остатки человечности, а я начал вколачиваться в её тело с неистовой силой, до тех пор, пока мои кости не начали плавиться, обдаваемые жаром, и я не рухнул на неё сверху.

Уткнувшись носом в её шею, я разжал руки, которые сжимали её запястья над головой, медленно и глубоко выдохнул. Подо мной лежала не моя Сладкая, нет — кусок камня. И я боялся.

Впервые в жизни боялся поднять голову и заглянуть ей в глаза.

Что я наделал?

— Слезь с меня, — прозвучало тихо, почти мёртво.

— Оля, я… Прости, — я всё–таки решился посмотреть на неё.

По бледному, почти белому лицо градом катились слёзы.

— Прости, — я прикоснулся губами к её щеке, осушая солёную воду, — Прости, прости, прости, — затараторил я.

— Слезь с меня!!! — заорала она, отбрыкиваясь.

Я не знаю, у неё было столько сил, или я в этот момент стал тряпкой, но она толкнула меня так резко, что я свалился на пол. Стоя на коленях, я не дал ей отойти, просто схватил за ноги и уткнулся носом в живот, умоляя, как побитая собака:

— Оля, прости! Я не хотел, прости. Я больше пальцем тебя не трону.

— Отпусти меня, — снова крик, такой же пронзительный, как и тогда, пять лет назад.

Колено впечаталось в мой подбородок, я ощутил привкус крови на губах. Быстрое движение, она убежала в ванную, громкий хлопок двери — кажется, даже штукатурка со стен посыпалась. А потом они, стены, сотряслись от завывания.

Если бы я мог вырвать себе сердце голыми руками и преподнести ей на тарелочке с голубой каёмочкой, я бы это сделал. Но я просто тарабанил руками в дверь, что–то кричал, умолял открыть и поговорить.

Она просто выла. Надрывно, с яростью и болью. Выла так, что мне захотелось закрыть уши руками или вообще оглохнуть, только не слышать этих звуков.

По моему лицу текли молчаливые слёзы, жгучие и горькие. Я прислонился лбом к дереву, и начал царапать его, пытаясь прорыть дыру, чтобы войти в ванную, обнять её, успокоить, сделать хоть что–нибудь. Под ногти врезались щепки, но я не чувствовал боли.

Вой прекратился, и дом погрузился в тишину. Я медленно сполз на пол, оставляя кровавые следы пальцев на двери. Когда она открылась, я не смел поднять голову.

Пусть убивает. Пусть делает всё, что хочет. Я это заслужил.

— Прости, — прошептал я обречённо, перед тем, как на мою голову болезненно приземлилось что–то тяжёлое.

А затем меня накрыла темнота.

Ольга

Лазарев рухнул на пол, как куль с мукой — глухо и в то же время громко. Я отбросила смеситель, благополучно открученный под собственные завывания, и предусмотрительно обмотанный полотенцем, на пол. Тихо чертыхнувшись, я перепрыгнула Игоря, и покачала головой.

Вещи я уже подготовила, поэтому быстро надев нижнее бельё и то самое алое платье, которое так ему понравилось в магазине, я убрала волосы в хвост и ухмыльнулась.

Думали, не замечу. Думали, не пойму, что в моих вещах кто–то копался. Думали, что я дура.