Тот, кто меня купил - Алекс Чер

Может, это именно то, что я хочу услышать, но в этот момент становится страшно. Как в ледяную воду головой. Не знаю, готова ли я услышать часть тайны странной женщины, голос которой я слышала в телефоне. Только имя — ничего больше. Через миг обрушится водопад, а я не знаю, готова ли к этому.

— Я… ему не родной. Отцу. Он часто говорил об этом. Когда я почти вырос. Но и в детстве я чувствовал его холодное отчуждение. Мама утверждала, что это не так, но я не слепой. Вижу. И если до Эдгара ещё можно было обманываться, то сейчас — глупо.

Она так и не призналась. Да я и не уверен, что хотел бы знать своего настоящего отца. Несмотря ни на что, у меня он был. Пусть отстранённый и далёкий. Но… он был добр по-своему и не отталкивал. Правда, когда появились Марк и Настя, я сразу почувствовал разницу. Они тоже, ты же видишь, не очень меня празднуют. Разница почти в десять лет. Безграничная любовь отца…

Когда он заболел, мир рухнул. Стабильность дала трещину. Мы хорошо жили, Тай. Ни в чем отказа не знали. Хоть я неродной, хоть малыши родные. И в матери он души не чаял. Мы ничего не знали о её прошлом. Об Эдгаре не знали. Я лишь мог догадываться, что кто-то всё же был. Наверное. Она у нас… в общем, не юная, мама наша. Но кто его знает, как складывается жизнь? Я верил, что она жила и однажды встретила отца. Замечательного мужчину, что полюбил её всем сердцем.

Он умолкает. Сжимает мою руку в ладони — горячей до невозможности. И я не нахожу сил отстраниться от той боли, что выходит из него широким потоком. Ответно пожимаю его пальцы, давая понять, что я рядом. Слушаю его. Понимаю.

— Отец болел долго, — говорит он чуть слышно. Спешит, слова выскакивают рвано, как кровь толчками из разорванной аорты. — Мама никогда не работала. Ни дня. Не было необходимости. К тому же Настюшка далась ей очень тяжело. Мы думали, что потеряем её. Еле оправилась. Всё же ей сорок три было. Очень долго поправлялась. Но мама сильная. В ней духа очень много, хоть и кажется, что это не так.

Она, не задумываясь, продавала всё. Чтобы спасти его. Врачи говорили: есть шанс. И она цеплялась за него обеими руками. Я подрабатывал. Мама не разрешила мне институт бросить. Говорила: надо учиться, без образования человек никто. «Посмотри на меня, — твердила беспрестанно, — я бы могла найти работу получше и дать вам побольше».

Может, и так. А ей приходилось мыть чужие лестницы и кое-как сводить концы с концами. Отец верил, что поправится. И ни разу не сказал ей: «Стоп, довольно». Наверное, потому что она поддерживала в нём эту веру. Да и не остановилась бы она никогда. Ни за что.

Мы продали дом, перебрались в… даже язык не поворачивается назвать это жильём. Лечение требовало денег. Очень больших. Она занимала. Обивала пороги. Просила. Унижалась.

А потом стало понятно, что отец не поправится. Ему назначили паллиативную терапию^[4]. И она сломалась. Я не могу судить её за это.

Отец умер на глазах у Насти. Поэтому она кричит по ночам. Именно ей пришлось увидеть это своими глазами. Недетское это дело — встречать смерть лицом к лицу. Так получилось. Мать вышла на минутку в туалет. И… вот.

Тяжёлые похороны. Настя нуждалась в помощи. В какой-то момент мама вынырнула. Стала твердить, что есть только один человек, который сможет нам помочь. Её старший сын. Так мы узнали об Эдгаре. В неё словно силы влили. Собрала нас в один момент и увезла сюда.

Лучше, конечно, не знать, как мы протянули, пока Эдгар не забрал нас. Мы жили впроголодь. Она долго не могла найти его. Надежды таяли. Но чудо всё же случилось. К её счастью.

Леон с силой сжимает мои пальцы. И я понимаю, что больше он не скажет ни слова.

— Только не жалей. Не надо. Всё в прошлом. Нужно жить тем, что есть. И я это осознаю. Поэтому… остался с вами. После всего, что случилось, это не унизительно.

— Леон! — размахивают руками близнецы-двойняшки. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Карабкаются ему на колени. Он обнимает их двумя руками. Не знаю, что он там говорил об отчуждении. Но, кажется, меняется и это. Горе сближает. Другая жизнь строит мостики, что способны объединить сердца.

Остаётся лишь немой вопрос: почему именно сейчас это вышло из него. Леон смотрит на меня поверх двух непохожих голов Марка и Насти. Прямо в глаза. Открыто. Проникает куда-то слишком глубоко.

— Я хочу, чтобы ты знала. И… не осуждала её.

В голосе Леона твёрдость. Горячий посыл, что цепляет крюком моё сердце. И чудится мне: он знает. Откуда-то знает, что я собираюсь с ней встретиться. Буквально завтра. Он слишком много знает, но я уже не могу расспросить и заставить признаться. Я лишь смотрю в его глаза, не отрываясь, и слушаю своё ошалевшее, растревоженное, испуганное сердце.