Овечки в тепле - Анке Штеллинг

я уже на другой день после собственного разоблачения лжи о семейном отпуске впадаю в ложь о выходных днях, которая гласит, как хорошо позавтракать вместе в субботу, когда никому не надо уходить, со свежими булочками, улыбчивыми лицами и нутеллой, фруктами и любовью.

Немножко странно, конечно, что я целиком вытеснила из сознания, что не хочу ничего есть до половины двенадцатого и ни с кем не хочу разговаривать, меньше всего с людьми, которые тоже не хотят разговаривать со мной, да и о чём говорить. Но я нахожу ещё хуже молча сидеть за столом, действуя друг другу на нервы, поэтому внезапно требую, чтобы мы сообща составили план, в который, если быть честной, потом входит всего три пункта, мной же и внесённые:

– Мы должны сделать уборку, постирать бельё и пойти за покупками в «Кауфхоф».

Но я понимаю себя. Потому что ложь выходных могущественна.

Она оперирует жестокой причинностью: если я не хочу сидеть с вами вместе за столом, то это значит, что я вас не люблю.

Она оперирует простыми противоположностями: на неделе это утомительно, а вот теперь, наконец, хорошо.

Она оперирует лютым упорством: через каждые пять дней заново, весь год, будь хоть солнце, хоть снег.

То, что я не могу устоять против искушения лжи выходных дней, ещё не значит, что я паду и перед ложью осенних каникул. Я твёрдо придерживаюсь моего плана выдержать это без плана. Построенного на том, что каждый может сам заниматься своими делами, в том числе и я.

* * *

Воскресенье.

В комнате мальчиков воняет.

Я знаю, что будет ещё хуже, когда они станут старше; пока что пахнет только пуками и нагретыми корпусами приборов из пластика и металла, гниющими огрызками яблок и зубной скобкой Джека, которая валяется среди огрызков.

– Проветрите комнату, – говорю я и слышу в ответ невразумительное бурчанье. Оно может означать всё, в том числе «да», так что я снова закрываю дверь.

Я спрашиваю Линн, не поиграет ли она со мной в «уголки».

– А надо?

– Нет. Я думала, вдруг ты хочешь.

Я спрашиваю Беа, что она делает; она сидит за письменным столом.

– Ничего. А что?

Она прикрывает локтем то, что делает.

– Это секрет? Подарок для меня?

Она издаёт мучительный стон и закатывает глаза.

– Извини. Я просто так спросила.

Никто из детей во мне не нуждается. Я могу делать всё, что хочу!

А чего же я хочу?

Печь пироги. Убрать квартиру. Законсервировать состояние, растянуть этот момент в бесконечность – чтобы потом действительно быть свободной.

Я могла бы поспать. Отдохнуть; в конце концов, воскресенье!

В спальне сидит Свен и смотрит в свой компьютер.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Пишу имейлы.

– Не пойдёшь со мной прогуляться?

– Воскресная прогулка?

На улице дождь. Я смотрю в окно на этот дождь.

– Не могу расслабиться, – жалуюсь я.

– Почему не можешь?

– Потому что в квартире снова грязно.

Свен смеётся.

– Что в этом такого смешного?

– Совсем ничего. – Свен снова серьёзнеет. – Я думал, ты к этому привыкла. Помнится, вчера ты держала речь о том, что уборка – это такая работа, которая никогда не кончается. Помнится, ты цитировала Камю.

– Всё это одна болтовня, чтобы поважничать перед детьми.

– Иди сюда, я тебя утешу.

– Не хочу отрывать тебя от работы. Пойду печь пироги.

Свен не стал меня удерживать.

Я пеку пироги. У меня есть вольная грамота – делать всё, что мне нравится, и я пеку пироги.

Получится ли у меня хотя бы всю использованную при этом посуду – миски, мешалки, скребок для теста и форму – оставить в раковине немытыми? Рассыпанную муку оставить на кухонной столешнице, а крошки в щелях пола?

Нет. Я всё мою. Я вытираю миксер влажной тряпкой. Я вывешиваю свежие полотенца для посуды.

Единственное, от чего мне удаётся отказаться, – это накрывать стол для кофе и звать кого-нибудь, что кофе готов.

Вечером крики из комнаты мальчиков становятся громче. Когда там опрокидывается стул, я разрешаю себе постучать в дверь:

– У вас там всё в порядке?

И слышу:

– Пошёл ты на хрен, сучье говно, пошёл на хрен!

Дверь распахивается, и оттуда вылетает Киран, с этим своим взглядом внутрь и всклокоченными, потными волосами.

– Мне надо что-нибудь, чем я могу его убить, – говорит он.

– Что-что?

Он злобно смотрит на меня. Очень. Очень злобно.

– Животное, – говорит он. – Зверь, я могу его убить.

Беа выходит из своей комнаты.

– А ты знаешь, – говорит она мне, – что летом Ки-ран пописал на бабочку, и писал на неё до тех пор, пока не утопил её.

– Да, – заявляет Киран, – это было весело.

Он возвращается в комнату, назад к своему планшету.

Джек говорит ему:

– Лучше положи на место.

Киран что-то делает на планшете, потом снова рычит. Без слов, как зверь.

Джек поднимает ладони вверх:

– Я тебя предупредил.

Киран бьёт кулаком по столу, самому больно. Снова рычит.

Джек преувеличенно возмущается:

– Господи, пацан, да не рычи ты так! – и хватается за голову, будто его мучает мигрень.

Киран швыряет в него планшет.

Теперь плачет Джек. Планшет угодил ему уголком по лицу.

Я не знаю, насколько худо дело: оба ли глаза у Джека целы, не разбился ли планшет, не сошёл ли Киран с ума – и в самом деле садист, мучитель животных. Или сам животное. Или всё это только притворство.

Я думаю о двадцати передачах «Суперняня», которые смотрела несколько лет назад и которые всегда разыгрывались в домах, где слишком мало денег и слишком много детей, нехватка места и избыток мягких игрушек; это такой род людей, которые нуждаются в помощи и стремятся попасть на телеэкран, ничего не стыдятся и звонят Катарине Заальфранк в прямой эфир.

– Не впутывайся в эту ссору, – ободряюще и со всей определённостью говорит она. – Ты взрослая. Посмотри, не ранен ли кто, но разборкой происшедшего займёшься позже. Вот и молодец. Так. Я горжусь тобой, Рези.

Я так и вижу Катарину Заальфранк, она стоит на балконе рядом с курящим травку Свеном, очень близко к нему, потому что всё ещё идёт дождь и оба ищут укрытия под верхним балконом:

– Да, Свен, я понимаю теорию самоэффективности, и понимаю, что у тебя нет желания играть полицейского. – Я жду, что она добавит: но дети сегодня с утра зависают в гаджетах, а вообще-то даже со вчерашнего полудня, если быть точной, и к тому же весь день ничего не едят, кроме сладостей, но нет, намечавшееся на губах Катарины «известно же» ни разу не