Овечки в тепле - Анке Штеллинг

class="p1">Затем она говорит, что происходит из одного гольштейнского имения, где собак регулярно берут на охоту, чтобы они могли как следует побегать. Я расспрашиваю её о породе её собак, а мой издатель хочет знать, с каких это пор я интересуюсь собаками, и я отвечаю:

– С тех пор, как меня погнали со двора.

Само выскочило, я не хотела изображать жертву и уж никак не собиралась становиться темой для разговоров; я и так достаточно долго была в центре всего мероприятия. Но теперь мне некуда деваться, приходится объяснять, что это значит, и я говорю:

– Ну, обычное дело, центр города становится не по карману.

Олли кивает. Издатель кивает тоже, и волонтёрша, и директор Дома литературы; с этой общепонятной формулировкой я снова выпадаю из фокуса, где каждому есть что сказать, у каждого есть знакомый, которого это коснулось, если не его самого; и если не здесь, то в Париже или Лондоне, или в этом фильме на последнем «Берлинале». Который, правда, кончился хорошо.

– Когда закрывается одна дверь, открывается другая, – говорю я; и ещё про то, что причалить к новому берегу всегда означает сперва пуститься в открытое море, отважившись на неизвестность.

– Freedom is just another word for «nothing left to loose»[13], – цитирует Олли, и мой издатель говорит:

– How does it feel[14], – а я говорю волонтёрше, что одобряю её тревогу о том, в каких условиях содержат животных, потому что иногда это первый шаг к тому, чтобы задуматься и об условиях, в каких приходится ютиться человеку:

– Не правда ли, Миссис Беззаботность? – и только потом думаю, что мне надо бы следить за тем, что говорю во хмелю и в этом кругу; что я только что получила пятнадцать тысяч евро, так что уж позвольте; и должна ли я об этом официально уведомить соцслужбу, но тем самым мои дети слетят с детских пособий на образование.

Да, пожалуй, слетят. К счастью, они их и не получают.

Я заказываю себе ещё пива.

Директор Дома литературы прощается. Он расплачивается вперёд; с этого момента каждый здесь заказывает уже на свой счёт, и за столом поэтому мало кто останется, только те, кто знает, на что идёт.

Мой издатель всегда остаётся до последнего, а день уже перевалил за вторую половину.

Он вперился в меня своими налитыми кровью глазами.

– Рези, – говорит он, – ты думаешь, ты самая умная, но ты должна дать себе волю и писать, не сдерживаясь.

– О’кей, – говорю я, – можно попробовать. Сейчас выйдем на улицу – и я там пописаю, не сдерживаясь.

Он приносит мне мою куртку.

Я присаживаюсь между двумя припаркованными машинами. С юбкой это не составляет больших трудностей. Немножко накапало на колготки, но это ничего, высохнет. Издатель ждёт.

– Теперь ты, – говорю я.

Он поворачивается и писает на стену дома.

И после этого мы просто стоим. Это вторая половина дня, Фридрихштрассе, ноябрь и воскресенье. Правда, магазины открыты; из их дверей веет теплом, и если у кого из туристов нет шарфа, могут купить себе.

Это очень хорошо, что не надо больше идти в туалет. Никогда больше не надо идти в туалет, потому что всегда можно без проблем сходить в сточный желобок у тротуара.

– По крайней мере, – кивает издатель, – таким образом не придётся больше вдыхать аммиак, обогащённый искусственным ароматом абрикосов, какой распыляют в ресторанных туалетах.

– А по-большому ты сделаешь прямо на тротуар?

Он снова кивает. Жестом показывает мне, что хочет ещё сигарету.

– А мастурбировать? А менструировать?

Не знаю, верить ли ему. Пожалуй, всё-таки не сможет, но он кивает.

Список для меня самой:

Перестать ждать Александра Македонского, который загородит мне солнце. Солнце всё равно не светит в ноябре во второй половине дня, и если даже городской замок к этому времени снова восстановят, там больше не живёт король, которого можно было бы пристыдить непритязательностью, не говоря уже о том, чтобы к чему-то принудить.

Перестать навязывать себя. Теперь она получила премию, наша старушка Рези, так что никто больше не должен замечать, что её имя происходит не от Терезии, а от «паррезии», «откровенного высказывания».

Перестать грузить Беа. В любом посыле зияют слишком широкие провалы; пока я говорю о голодании, неудержимо растёт число болезненно ожиревших, давно превышая число болезненно худых детей.

И, кстати, о детях: семьи нет. Я не из тех, кто с этим справляется.

– Тогда я пошла, – говорю я.

Издатель кивает, отечески обнимает меня и возвращается в ресторан, а я иду вдоль Фридрихштрассе.

Диоген был холостым, то есть в долгу лишь перед самим собой. Он не писал, он устраивал уличный театр. Постдраматический, утверждая, что не играет роль, а является ею. Это срабатывало, уже тогда.

Свои великие минуты он проживал перед публикой. Только об этих моментах мы и узнали вообще хоть что-то, сам Диоген ничего не записывал, а предания о его интервенциях, возможно, наполовину выдуманы. Как минимум преувеличены. Недопустимо заострены.

Как он умер, в точности неизвестно. Сам он знает, каково это было, но это было его личное дело, а не часть его работы.

Он много импровизировал, был комедиантом экспромта. Наверняка сочинял свои сцены и высказывания у себя в бочке и заучивал их, но то, что к нему явится Александр и даст ему такой повод, он никак не мог планировать заранее. То было везенье, а не суть его труда. В этом оно и сказалось особенно отчётливо.

Быть, а не иметь.

Известно же каждому, что в этом весь секрет!

«Иметь» никогда не кончается, а в «Быть» ты находишься внутри. Ты сам определяешь, что есть что и что есть ты. В этом состояло познание Диогена. Когда это постигнешь, ты победил. Тогда тебе уже не потребуется последнее слово. Ты сам и есть оно.

Жертва

Свен на кухне и ищет что-нибудь, что можно было бы сварить.

Но ничего нет, я ничего не закупила, но ещё могла бы, сейчас воскресенье, в которое магазины не закрыты. Но вместо этого я сижу за столом в куртке и в обуви.

– Отстрелялась? – спрашивает Свен.

Я киваю.

– Что дальше?

– Рождество.

– О боже.

Свен хочет поставить кофе. Но кофе тоже закончился.

– Я не закупалась, – говорю я.

Свен пожимает плечами. Ставит воду для чая.

– Я получила это письмо. От Франка.

– Что за письмо?

Я иду в свою каморку и приношу его. Оно совсем простое. Протягиваю его Свену.

Свен его читает. Дважды.

– Что это значит? – спрашивает он. – Что это с Франком?

Я не