В плену сердца - Тори Майрон

– Её звали Виктория, – неожиданно прямо за моей спиной раздаётся его низкий голос, дающий понять, что заканчивать Роб не собирается. Секунда — и он равняется со мной, слегка касаясь плечом моего плеча, и вновь замолкает, задумчиво глядя на приближающийся к Манхэттену закат.

– Кого её? – спустя пару минут ожидания нетерпеливо спрашиваю я.

– Обычную, необразованную, на первый взгляд неприметную, но крайне жизнерадостную девушку, которая приехала из маленькой, никому неизвестной деревни в Нью-Йорк без гроша в кармане, но с огромной мечтой стать художницей. Много лет назад она днями мыла посуду в убогом кафетерии в Квинсе, по ночам работала уборщицей в «Heart Corp», а в редкие свободные минуты вместо отдыха выходила на улицу рисовать за деньги смешные карикатуры прохожих. И всё ради того, чтобы суметь накопить необходимую сумму на обучение в колледже искусств, попутно пытаясь свести концы с концами в городе, где у неё не было ни родных, ни друзей, ни постоянного места жительства. Она ночевала то в общагах, то в дешёвых хостелах, то прямо на работе. Однажды Виктория заснула во время смены в моём кабинете. Представляешь моё удивление, когда я с утра пришёл в офис и наткнулся на спящую, развалившуюся на диване уборщицу? – Роберт еле слышно усмехается, явно вспоминая этот момент. – Как позже выяснилось, она частенько оставалась ночевать в одном из кабинетов, когда все остальные уборщицы заканчивали работу и уезжали домой. Просто именно в тот раз её будильник по непонятной причине не сработал, и потому вместо него её разбудил я. А затем…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ – Роберт, я уже понял, что у тебя сегодня настрой поностальгировать о былых временах «Heart Corp», но объясни: на черта ты сейчас рассказываешь мне о жизни какой-то бедной уборщицы? – резко перебиваю рассказ отца, поворачивая к нему голову. Он же так и продолжает смотреть вперёд на вид вечернего города. Его профиль напряжён, словно вылит из стали — ни одна мышца или морщинка на лице не приходит в движение, но по последующему тяжёлому выдоху Роберта я понимаю, что эта тема даётся ему с трудом. Да только почему?

– Потому что эта бедная уборщица — единственная женщина в моей жизни, которую я любил, – отвечает он одновременно на мой произнесённый и мысленный вопрос, поражая меня до полного онемения в теле. Даже язык отказывается приходить в себя и подчиняться мозгу, чтобы задать бурно вспыхивающие в голове вопросы: это шутка? Прикол? Папаня века повеселиться надо мной на старости лет решил? Какая любовь? О чём он говорит? Он не умеет это делать. Он вообще не умеет чувствовать. Ни любовь, ни сострадание, ни жалость, ни угрызения совести ему неведомы. Ничего. Да и о какой любви к уборщице может идти речь? Мне ли не знать его надменное, снисходительное отношение ко всем людям, стоящим хотя бы на одну ступень ниже его социального круга. А уборщица и любой другой обслуживающий персонал для Роберта всегда находился не то что несоизмеримо ниже него, а валялся на самом дне социальной пирамиды, где он запросто мог на кого-то наступить, раздавить и даже не заметить этого.

***

– Вижу, сейчас ты в ещё большем шоке, чем когда я сообщил, что твоя мать — цыганская ведьма, – бросив на меня короткий оценивающий взгляд, Роб вновь возвращает внимание к городскому пейзажу. – И, вероятно, ты думаешь, что я просто придумал это с целью поддержать разговор. Но это не так, Адам. Я не вру. Хотелось бы мне, чтобы это было выдумкой. Настолько сильно хотелось, что на протяжении долгих лет я упорно внушал себе, что мои чувства к серой невзрачной уборщице были всего лишь немыслимым сдвигом по фазе, похотью или же жгучим желанием попробовать нечто нестандартное, что должно было пройти сразу же, как я заполучу её. Но все мои убеждения были ничем иным, как страшным самообманом, который стоил прекрасному человеку счастливой жизни. Я влюбился в Викторию более двадцати пяти лет назад, но признаться себе в этом смог совсем недавно. Сделай я это ещё тогда, я бы не уничтожил все мечты и планы девушки, к которым она шла медленно, сквозь кровь и пот, берясь за любую грязную работу, но зато с высоко поднятой головой и невероятной любовью к жизни.

– Что ты сделал? – хриплым голосом спрашиваю я, пребывая в какой-то прострации. Меня всё никак не отпускает ощущение, будто я галлюциногенных грибов наглотался и вся беседа с Робертом мне просто мерещится.

– Я много чего сделал, Адам. Слишком много. И если бы я мог вернуться в прошлое, то самолично пустил бы себе пулю в лоб, лишь бы суметь предотвратить свои действия, – с горечью произносит он.

– Но ты тогда её не уволил, насколько я понимаю?

– Нет, не уволил. Не смог.

– Что значит не смог? – я смеряю его недоумённым взглядом.

– Что ты всегда видишь в сотрудниках, которых застукал за чем-то непозволительным на рабочем месте? – в своей излюбленной манере Роберт отвечает вопросом на вопрос.

– Страх, попытки оправдаться, обещания не повторять ничего подобного и жалостливые просьбы не увольнять их, – быстро и чётко выдаю стандартную, наизусть выученную схему.

– Вот именно. Так происходит всегда. Но ничего из этого Виктория не сделала. Когда она открыла глаза и поняла, что над ней грозно возвышается президент компании, я не увидел в ней ни тени страха или сожаления, что сначала ввело меня в ступор, а спустя несколько секунд заставило сильно раздражиться. Я собирался уже без разбирательств выставить девчонку из кабинета прямиком в отдел кадров, однако вместо этого просто завис на месте, наблюдая, как эта сонная, далеко не самая симпатичная мышка с растрёпанными волосами и красной полосой на щеке после сна преспокойно встала на ноги, вытянулась, зевая во весь рот, а после протянула мне руку для приветствия и беззаботно выдала: «Доброе утро, мистер Харт. Меня зовут Виктория. Безумно рада наконец встретить вас в жизни. Прошу прощения, что нечаянно воспользовалась вашим диваном. Но должна сказать: проведённая ночь на нём определённо стала лучшей в моей жизни», а затем она расплылась в такой лучезарной улыбке, что сработала на мне, как электрошокер, что за долю секунды подпалил мне все мозги. Не иначе. Девчонка просто улыбнулась, а для меня она вмиг превратилась в самую красивую женщину, которую я только видел. А видел я их не меньше твоего, Адам, тебе ли не знать. Но ни одну из моих сногсшибательных любовниц, не считая твоей матери, я не хотел так сильно, как захотел эту простецкую девчонку. Я уже молчу о том, что за дикие мысли завертелись в моей голове после её слов о лучшей ночи в жизни, проведённой на моём диване. В тот момент я мог думать только о том, как избавлю Викторию от её грязной униформы и покажу, что на самом деле значит самая лучшая ночь. О её увольнении я напрочь забыл, как и вообще о каком-либо наказании. Хотя для неё было бы лучше, если бы я тогда от неё избавился, а не разрешил впредь пользоваться моим диваном, сколько ей того захочется.