Сто прикосновений (Дневник Мелиссы) - Мелисса Панарелло

Я пришла, как всегда, намного раньше.

Погода такая же, как четыре дня назад, все невероятно занудно.

Из столовой доносился запах чеснока, а там, где я стояла, было слышно, как поварихи гремят кастрюлями и судачат о ком-то из своих. Какой-то студент, проходя мимо, посмотрел на меня и подмигнул. А я сделала вид, что не заметила. Я скорее прислушивалась к разговорам поварих, чем думала о своем; я была спокойна, ничуть не нервничала, я поддалась потоку внешнего мира и о себе почти не думала.

Он приехал на своей желтой машине, весь закутанный от и до, огромный шарф закрывал ему пол-лица, оставляя незакрытыми лишь очки.

– Это чтобы меня никто не узнал… знаешь, какая моя девушка… Мы поедем по переулкам, это займет чуть больше времени, но зато никакого риска, – сказал он, как только я села в машину.

Дождь хлестал по стеклу так сильно, что казалось, он хочет его разбить.

Мы направились за город, к отрогам Этны, в его деревенский дом. Сухие темные ветви выделялись на фоне серого неба, стаи птиц с трудом летали сквозь плотные струи дождя, в нетерпении долететь до более теплого места. И мне тоже захотелось полететь в какое-нибудь теплое место. Но не было во мне никакой тревоги, как будто я выехала из дому на новую работу: никаких эмоций. Работа достойная и трудная.

– Открой бардачок, там должны быть CD.

Я взяла пару штук и выбрала Карлоса Сантану. Мы поговорили о моей школе, о его университете, а потом и о нас.

– Я не хочу, чтобы ты плохо обо мне думал, – сказала я.

– Ты шутишь? Это все равно что плохо думать о себе самом… короче, мы оба делаем одно и то же одним и тем же способом. Даже не так, для меня это еще более бесчестно, так как у меня есть девушка. Но, видишь ли, она…

– Тебе не даст, – прервала я его, улыбаясь.

– Именно, – сказал он, тоже улыбаясь.

Он въехал в какую-то захудалую улочку и остановился около дома с зелеными воротами, вышел из машины и открыл ворота, затем снова сел в машину, и я отметила изображение Че Гевары на его майке, совершенно мокрой.

– Блядь!… – воскликнул он. – Всего лишь осень, а погода уже премерзкая.

Потом он повернулся и спросил:

– Ты что, немного волнуешься?

Я сжала губы и покачала головой, а потом сказала:

– Нет, вовсе нет.

Пока мы бежали до двери дома, я прикрывала голову своей сумкой. И под этим дождем мы смеялись, как два кретина.

В доме было абсолютно темно и холодно, я сразу ощутила ледяной холод. Я продвигалась с трудом в полной темноте, он же, наверное, к этому привык и, зная здесь каждый уголок, передвигался уверенно. Я остановилась в одном месте, где вроде было больше света, увидела диван и положила на него сумочку.

Роберто подошел ко мне сзади, развернул меня и поцеловал всем языком. Мне было немного противно от такого поцелуя, это было совсем не так, как с Даниэле. Роберто передал мне всю свою слюну, она даже стекла по моим губам. Я нежно отодвинула его, чтобы он ничего не понял, и обтерла губы ладонью. Он взял меня за эту же руку и повел в спальню, где было темно и холодно, как во всем доме.

– Можно включить свет? – спросила я, пока он меня целовал в шею.

– Нет. Мне больше нравится так.

Он меня положил на большую кровать, сел перед нею на колени и стал с меня снимать туфли. Я не возбудилась, но и не осталась невозмутимой. Мне казалось, что ему доставляет удовольствие все делать самому.

Он меня раздел, как манекена в витрине, когда продавец быстрыми и опытными движениями раздевает куклу-болванку.

Увидев мои чулки, он спросил с удивлением:

– Ты носишь чулки, не колготки?

– Да, всегда, – ответила я.

– Так ты похожа на большую свинью! – воскликнул он громко.

Мне стало неловко от его странного комментария, но еще больше я была поражена тем, как он из воспитанного и вежливого юноши превратился в мужчину грубого и вульгарного. Его глаза были горящими и голодными, а его руки шарили под моей кофточкой и трусиками.

– Хочешь, я в них останусь? – спросила я, желая соответствовать его желаниям.

– Конечно, оставайся одетой, так ты еще больше будешь похожа на большую свинью.

Я снова покраснела, но затем почувствовала, как постепенно загорается во мне огонь, а реальность постепенно удаляется. Ко мне начинала приходить страсть.

Я сошла с кровати и ощутила, что пол необыкновенно холодный и скользкий. Я ждала, что он меня возьмет и будет делать то, что хочет.

– Начинай сосать, свинья! – прошептал он.

Я не стала думать о своей робости, сразу ее прогнала и сделала то, что он мне сказал. Я почувствовала, как его член стал твердым и большим; он меня взял под мышки и поднял на кровать.

Он меня положил на себя, как безответную куклу, и направил свой длинный стержень к моему половому органу, который еще не был хорошо раскрыт и увлажнен.

– Я хочу, чтобы тебе было больно. Давай кричи, покажи, что я тебе делаю больно.

И в самом деле, мне стало больно, мне показалось, что стены горят в огне, и расширение произошло непроизвольно.

Я кричала, а холодная комната кружилась вокруг меня. Замешательство прошло, и вместо него появилось желание получить удовольствие для себя.

«Если я буду кричать, – думала я, – он будет доволен, потому что он это сам попросил. Я сделаю все, что он скажет».

Я кричала, и мне было плохо, и никакая ниточка удовольствия не пронизывала меня. Он же как будто взорвался, его голос изменился, слова стали грубыми и вульгарными.

Он их выкрикивал, они вонзались в меня с таким натиском, что это было похуже толчков его члена.

А потом все стало нормально. Он взял очки с тумбочки, взял салфеткой презерватив и выбросил его, затем неспешно оделся, погладил меня по голове, и в машине мы поговорили о бен Ладене и Буше, как будто перед этим ничего не случилось…