Роковое селфи - Елена Безрукова

Утром кое-как пошла на работу. Благо, сегодня была репетиция, где я не нужна особо, а потом — выходной. Я отработала, словно робот, и в надежде на то, что за день отдыха более-менее приду в себя, снова вернулась в одинокую, ставшую вдруг сиротливой квартиру. Увидела, что нет ни его ботинок, ни курток, ни рубашек в шкафу, опять принялась плакать. Когда же эта боль отступит?

***

Бутылка винца выпита полностью, я пьяненькая сидела на ковре и рыдала над полупустым флаконом одеколона, который Женя оставил на полке в прихожей, как мусор.

Я мазохистка — брызгала себя его духами и рыдала ещё громче. Он не вернётся... Никогда.

Где-то в сумке пиликал телефон. Кто-то звонил. Пусть звонят, я не хочу никого слышать... Второй звонок, третий. Да кто такой настырный, Господи?!

Рома?! Этому-то что надо от меня?

Собравшись немного, приняла звонок:

— Да.

— Привет, Аля, — сказал мужчина.

— Привет.

— Что у тебя с голосом? Ты плачешь?

— Ром, извини, но тебя это не касается. Ты что хотел?

— Женя просил меня передать тебе, что уехал в другой город и не вернётся. Не знаю, почему он не смог сказать об этом сам. Вы что — поссорились? Почему он уехал?

— Ясно, — голос сорвался.

Трубка выпала из рук...

— Аля? Аля! Ты где? — звала меня трубка, но я будто впала в прострацию и зависла, глядя в одну точку.

Спустя полчаса в дверь настойчиво постучали. Я все тридцать минут так и просидела на полу. Очнувшись, помотала головой — ну кого там ещё принесло? То звонят, то приходят — не дают человеку пострадать спокойно!

Пришлось вставать и открывать дверь.

— Роман? — моему удивлению не было предела.

Он что, по телефону не всё сказал, что аж прибежал сюда?

— Можно войти?

Я молча отступила от двери вглубь квартиры, пропуская мужчину.

— Ты чего приехал? Женьки нет... А, ну да, ты же знаешь... — язык начал конкретно заплетаться. — Тогда тем более не понимаю, что ты здесь забыл?

— Ты не отвечала по телефону, и я забеспокоился.

— О, Боже! Чертовски мило! — съязвила я. — Ну что, успокоился?

Мужчина внимательно окинул меня взглядом.

— Ты пьяная?

— А ты мне морали будешь за это читать? Восемнадцать давно есть!

— Аль, ну чего ты кусаешься? Я же из лучших побуждений. Подумал, вдруг тебе плохо.

— Нет, мне очень хорошо. Просто замечательно! Что–нибудь ещё?

Вот только его мне сейчас не хватало! Свалился на мою голову...

— Я знаю, что он тебя бросил, — сказал мужчина, наблюдая за моей реакцией.

Я молча опустила глаза, которые в очередной раз начал омывать океан солёных слёз. С ним я точно не хочу об этом говорить! Я начала вздымать плечи в подступающих рыданиях. Воронцов, заметив моё состояние, близкое к истерике, молча потолкал меня в кухню. Усадил на стул, принялся готовить чай и искать успокоительное. Хозяйничает, будто у себя дома. А мне всё равно. После его слов я опять впала в апатию и уныние. Молча стала пить налитый Романом чай.

— Если тебе тяжело — я готов выслушать. Что у вас произошло? — он сел рядом, заглядывая в глаза.

Не знаю, как и почему, но мужчина будто мне в чай ливанул сыворотки правды. Мой язык развязался, вываливая на Воронцова все мои последние беды как в театре, так и боль испытанного впервые предательства. Он будто бы попутчик в поезде — сел, рассказал, и оба забыли.

Когда я закончила, наконец, говорить, Роман провёл рукой по моей щеке:

— Бедная, тяжело тебе сейчас. Предательство — всегда больно.