Её несносный студент - Виктория Победа

Егор

Проклятье. Скажите мне кто-нибудь, что я не сплю и это не чертов гребанный сон. Что она действительно здесь, в этой самой аудитории и смотрит на меня своими невозможно большими, синими глазами. Потому что если я сейчас проснусь, то… Да я даже, блядь, не знаю, что сделаю, я же просто разнесу все к чертовой матери.

Мы смотрим друга на друга, глаза в глаза. Она не изменилась совсем. Все такая же маленькая, хрупкая и нереально просто манящая. Даже на расстоянии я чувствую ее неповторимый аромат, или просто помню его… Не знаю. Да и пофиг в общем-то.

Я начинаю улыбаться, расслабленно и широко, как дебил последний, осознавая, что ничерта это не сон, а реальность блин. И в этой реальности Александровна стоит прямо передо мной, застывшая и растерянная. И растерянность ее эта, такая невинная, просто с ума меня сводит, убивает.

А потом Ксюша внезапно оттаивает и срывается с места, быстро покидая аудиторию, не позволяя мне даже осознать произошедшее. И я уже собираюсь подняться с места и рвануть за ней, словно измученный диким голодом зверь, напавший на след такой долгожданной, такой желанной добычи, но в последний момент тяжелая ладонь ложится на мое плечо, пригвождая к месту.

— Сиди, — цедит Белый, а мне ему врезать хочется и руку сломать, и, быть может, даже ногу.

Чтобы, сука, не лез и не смел мне больше никогда мешать. Потому что в этот момент мне вот вообще абсолютно и бесповоротно насрать на то, что он мой друг. Сейчас он преграда. Препятствие на пути к моей единственной и неповторимой добыче. И зверь внутри меня рычит, рвет и мечет, желая вырваться на свободу и погнаться за своей жертвой.

— Ты офигел?

— Сиди я сказал, не сейчас, — Белый одаривает меня недовольным взглядом, продолжая удерживать на месте. — Успокойся, дебил, блин, ты видел себя сейчас?

Его слова на удивление оказываются действенными, и выдохнув, я немного успокаиваюсь, соглашаясь с тем, что гнаться за Александровной в разгар пары не самая лучшая идея. Я Ксюшу поймаю… после.

Пара проходит фоном, где-то на периферии вещает Ромашка, да, именно Ромашка, потому что никакая она нафиг не Василиса Григорьевна. Тоже мне, гроза полевых цветов. Хотя ее боятся, во всяком случае опасаются точно. И я, погруженный глубоко в собственные мысли, как-то не сразу понимаю, что Белый почему-то стоит и вроде как чего-то отвечает.

И прислушавшись, хочу ему врезать. Потому что он, млин, дебил. Кто вообще такие вещи произносит? Пососала конфетку? Серьезно? Он, блядь, сейчас серьезно?

Идиот. Какой же все-таки чертов идиот. В детстве его роняли что ли. А че только сейчас проявилось?

Ромашка ожидаемо вспыхивает, как олимпийский факел, теряется на долю секунды, осознавая великолепную речь моего дебила друга и…

Белый идет нахер… с пары.

А я смотрю ему в спину и внезапно осознаю, что, наверное, выглядел не менее дебильно, когда пел Александровне песню в актовом зале лицея. Только в отличие от Ромашки, Александровна ранимая, и вместо того, чтобы выставить меня вон, она убежала сама. А я себя последним козлом почувствовал, увидев слезы на глазах той, которую боготворил.

Вздыхаю, прикрываю глаза, мысленно возвращаясь на год назад, в лицей. В тот день, когда ее впервые увидел и пропал.

Пара заканчивается быстро, я не отсвечиваю, не привлекаю к себе ненужное мне внимание Ромашки, потому что я сейчас ни разу не в том состоянии, чтобы вести конструктивный диалог.

И после окончания, практически вылетаю из аудитории, ловя на себе удивленные взгляды сокурсников, с которыми не мешало бы, наверное, познакомиться, но как-то не тянет сейчас. Переживут.

— Стопэ, куда собрался? — в коридоре меня останавливает Белый, рискуя отхватить по своей холенной физиономии.

— Отойди.

— Да перестань вести себя, как дебил.

— Кто бы говорил.

— Я и говорю. Я тут шлялся, в общем, без дела и…

— Не тяни.

— И посмотрел расписание, у Александровны твоей следующая пара последняя, потом все, Доби свободен. Триста пятая аудитория.

Я киваю, как болванчик китайский, понимая, что это долбанных полтора часа мучений. И как-то не до пар мне сейчас совершенно. Ни хрена не случится, если я следующую благополучно прогуляю. До деда дойти не должно, он у нас птица не тех высот, чтобы с прогульщиками разбираться. Не по его части. Но заскочить к нему не мешало бы, я пока не успел.

— Нам в другую сторону, — напоминает о себе Белый.

— Я не пойду, в столовке отсижусь.

Окинув меня взглядом «как же ты задолбал» и получив в ответ такой же, Белый топает со мной. Плохо я на него все-таки влияю. Из нас двоих примерным всегда был он. Теперь вот выросло… в общем, что выросло, то выросло.

В столовке, вполне себе надо сказать приличной, беру кофе и мясной пирог, позавтракать-то не успел.

— И че это было? — набив рот пирогом, обращаюсь к другу.

— Ты хоть пережуй, свин, блин.

— А ты стрелки не переводи. Пососать конфетку? Серьезно?

Он ухмыляется, глаза блестят нездорово.

— Так она же старая, — припоминаю ему его же слова и вижу, как он реальном времени сереет.

Злится. И я злился, когда он меня бесил своими нравоучениями. Ага. Сожри теперь свои же слова, а я посмотрю. Карма, она, блин, такая, никогда не знаешь с какой стороны шарахнет и в какую сторону нагнет. Ибо нехер.