Чернее черного - Иван Александрович Белов

выходили только сдавленное сипение и красные пузыри. Семка отвернулся и резко потянул вбок и на себя, с хрустом ломая слабую безвольную шею. А потом просто сидел, плавно раскачиваясь и баюкая на руках обмякшего мертвеца, с ужасом понимая, что нет ни раскаянья, ни жалости, ни тоски. Все сгорело и рассыпалось в прах, исчезло, утонуло в Саввиной горячей крови…

– Пошли, – сказал наконец Драган. – Неча высиживать тут.

– Обожди, – чужим голосом попросил Семен.

– Ну чего?

– Должок у меня очередной, надо отдать. – Семен бережно опустил старика, провел пальцами по лицу, закрывая слепые, затянутые мутной пленкой глаза, ушел к братской могиле и выдернул заступ из кучи влажной земли. Где одна яма, там и вторая…

Рождение

Второй ямой дело не ограничилось. Солнце, вспыхнув напоследок, скатилось за зубчатый край еловых лесов, раскрасив небо багрянцем и пурпуром, а Семен все копал, только в другом месте и другую могилу. Ага, заделался могильщиком, ишь твою мать. Из гнилого черного бора подтекала вечерняя полутьма, пока еще робкая, неспешная, будто готовая убраться назад, в сырые овраги и глубокие бочаги. Полутьма стелилась по самой траве, отрезая огромные елки от могучих корней, заставляя пушистых красавиц парить над землей. Полутьма мягкими невесомыми струями топила пологий холм, превращая его в остров среди туманных морей, заросший чахлыми кривыми деревьями и усеянный бесчисленными кругами обомшелых могильных камней. На многих камнях читались полустертые надписи угловатыми незнакомыми буквами. Сюда Семена привел Драган. Сказал, раз любишь копать – копай. Зачем не сказал. И ушел, сукин сын, обещав вернуться к полуночи и оставив в компанию внучку Любаву. Девчонка, пристроившаяся рядышком на пригретом солнцем булыжнике, стрекотала без умолку.

– Меня дедушка сюда и прежде водил. – Она таинственно понизила голос. – Кроме нас, сюда не ходит никто, люди говорят, проклято тут. А по мне, страшного нет ничего, па-адумаешь, кладбище старое. Тишина и покой, цветочки красивенькие растут, таких нигде больше нет. Они не появились еще, липец месяц настанет, тут все красное будет – ух, красота! Самый лучший веночек сплету. Хоть дедушка и не велит, мол, это покойничий цвет. А я все равно нарву, пока он с мертвыми говорит.

– Узнает, попадет тебе, егозе, – усмехнулся Семен, кидая землю через плечо. Ему нравился этот разговор обо всем и одновременно ни о чем, какой-то тихий, умиротворенный, домашний, пробуждающий теплые воспоминания в исполосованной, разорванной в лохмотья душе.

– Дедушка добрый, – возразила Любава. – Когда и ругается, мне смешно, удержу нет, а он еще больше ругается, а я еще больше смеюсь. Так он грозится розгами высечь, а я не боюсь.

– Мне он добреньким не показался, – буркнул Семен. Полутьма налилась чернотой и накрыла древний могильник бархатной шалью. С темного неба злобно уставилась Скверня.

– Со злыми – злой, с добрыми – добрый, – пожала плечами девчонка. – Он знаешь какой? Он… он… Заступа он, людей бережет, оттого бывает и злой. Говорит, люди такие есть, что не хочется их и беречь.

– Я сам из таких. – Семен разрубил попавшийся корень. – Которых не нужно беречь.

– Дедушка сказал, ты хороший, – поделилась Любава. – Только дурак, и горе у тебя большое, и собой страшный ты.

– Прямо страшный?

– Ужасненький, – кивнула Любава. – Жаль зеркальца нет, я бы показала тебе. Покойничек вылитый.

– А ты прямо покойников видела.

– Да уж навидалась. – Девчонка гордо задрала острый нос. – Дедушка меня частенько с собою берет. А Заступу знаешь когда зовут? Ага, когда покойничек есть. Дедушка хочет лекаркой меня обучить, а для лекаря покойники полезней всего, по ним все раны и болезни можно узнать. Только я не хочу.

– А чего хочешь?

– Колдовать, как дедушка, – призналась Любава. – Ведьмою быть, на метле летать и вокруг кострища плясать. Ага, все веселее, чем чирьи лечить. Только дедушка мне колдовать не дает. Я просилась, так он сказал: нет, и не думай о том. А я с той поры только еще больше думать и начала. Ты, может, замолвишь словечко?

– Так он меня и послушал. – Лопата звякнула, выворотив из боковины серебристую рукоятку меча с торчащим куском проржавевшего лезвия. Раньше бы от радости козленком запрыгал. Теперь было плевать.

– Ну вдруг… – вздохнула Любава и спохватилась: – Эй-эй, хватит, дедушка велел по пояс копать.

– Точно, – одумался Семен и вылез из ямы, осыпав края. Отряхнул руки и уселся рядом с Любавой. – Теперь-то чего?

– Будем дедушку ждать, – сказала Любава. – Осталось недолго. Глянь, Скверня сегодня какая.

Ночное светило таращилось с неба, словно огромное зловещее око, опутанное сетью тоненьких жил и разбухшее понизу ноздреватой болезненной опухолью.

– Дедушка говорит, есть люди особые – лунознатцы, так они по узору будущее предсказывают, голод, войны и мор.

– Брешут поди, – предположил Семен.

– Может и брешут, – согласилась Любава. В темном лесу зародился и умер протяжный воющий крик, и девочка прижалась к Семену.

– Не бойся, – приободрил он, чувствуя живое тепло.

– Да я не боюсь, – пискнула Любава. – Ну, разве чуть-чуть.

– Зачем Драган оставил тебя со мной? – спросил Семен. Эта мысль беспокоила его уже много часов.

– Чтобы ты не скучал. Со мной-то повеселей?

– Веселей, – кивнул Семен и замер с открытым ртом. Холм окутался синим туманом, и из тумана выросли высоченные стены и острые башни мрачной крепости, опоясан-

ной рвом. Ворота открылись, и из крепости в полной тишине выехали призрачные латники на закованных в железо конях, и не было им числа. Семену показалось, будто он слышит гудение сотен рогов, стук копыт и бряканье стали. Развевались знамена с вздыбленным хищным зверем о трех головах. Во главе кавалькады ехал гордый воин в полном доспехе, с короной на шлеме. Ряды воинов двигались так близко, что можно было дотянуться рукой. Семен чувствовал ледяной холод и неуловимый запах древних могил.

– Ты это видишь? – прошептал он и испуганно замер. Проезжавший мимо всадник в вычурном, прежде невиданном панцире и рогатом шлеме с поднятым забралом прислушался и повернул голову, посмотрев куда-то сквозь Семена в черную пустоту.

– Вижу, – шепнула Любава. – Дворец красавенный и башню, а в башне царевна плачет. Красивая. И грустная.

– А конных не видишь? – уточнил Семен. Войско иссякло и исчезло в лесу, вместе с ним исчезла и дивная крепость.

– Конных не вижу, – подтвердила Любава. – Дедушка говорит, тут мороки очень редко бывают и каждый видит свое. А я не верила. Ой-ой!

– Ты чего? – всполошился Семен.

– О господи! – Любава забилась Семену под бок. – Царевна поплакала-поплакала, достала ножик и горло перехватила себе. Кровушки – жуть! Жалко-то как.

Семен не ответил. На холме снова выросла призрачная крепость, огромные ворота дрогнули и опустились в