Маги и мошенники - Елена Долгова

Людвиг представил себе расстроенное лицо венценосного друга и поджатые губы его сухопарой, добродетельной супруги, изысканных дам – жен и дочерей церенских аристократов, принужденных уступать дорогу баронессе фон Фирхоф – бродячей альвисианке, и с этими приятными мыслями уснул.

«Жаль только, мне уже никогда не вернуться в Лангерташ и не уладить моих дел с императором. Я – лишний элемент, хотя и в положении лишнего элемента могут быть приятные моменты».

Утром он не ушел, утешая себя мыслью, что сделает это ближе к вечеру. Плот лениво плыл, следуя изгибам реки, угрюмый Асти сидел на самом краю, ловя ладонью здоровой руки и пропуская между длинными пальцами зеленоватую воду. Ина молчала, в ее карих глазах отражались золотые искры света. Фирхоф правил плотом, избегая редких мелей.

Развязка наступила после полудня третьего дня – Фирхоф издали заметил цепь, перегородившую узкое место реки, отмель и жесткие, словно точеные, силуэты вооруженных всадников.

Полноватый человек с гордо посаженной головой показался советнику очень знакомым.

– Приплыли.

Плот ткнулся в песок. Фирхоф прыгнул на берег, на россыпь вынесенных волной мелких ивовый веточек. Гаген Справедливый ждал, он гордо держался в высоком седле – нервное напряжение правителя выдавали только беспокойные белые пальцы. Кунц Лохнер остановил свою приземистую лошадь почти рядом с жеребцом императора. Капитан гвардейцев настороженно щурился, разглядывая советника, лицо Кунца выражало странную смесь злорадства, самодовольства и недоверия. Еще двое верховых, рыцарь Бриан д’Артен и незнакомая, плотного сложения, молодая женщина в кольчуге, держались чуть позади. Отряд латников медлил, оставаясь в седлах. Поодаль Людвиг заметил десяток недвусмысленно прицелившихся арбалетчиков.

Ина вскрикнула, но Фирхоф заставил себя не оглядываться, он прошел несколько шагов по песку, и, остановившись перед императором, поклонился – достаточно почтительно, чтобы это не казалось вызовом, но не слишком низко – не позволяя разглядеть за этим жестом вежливости даже тени страха.

Гаген с минуту молчал, глядя прямо в зрачки друга, Фирхоф не отвернулся, император усмехнулся, улыбка получилась грустной и принужденной.

– Коня министру империи…

Людвигу немедленно подвели серого скакуна. Арбалетчики без особой охоты опустили оружие, кавалькада рысью выехала на косогор, оставив позади реку, плот, оцепеневших Асти и Ину.

Лагерь на равнине не поражал размерами – временное пристанище в голой степи, под голым, без единого облачка небом. Около полусотни солдат и несколько рыцарей разбрелись кто куда и сели возле походных костров. Людвиг опустился в складное кресло, повинуясь жесту Гагена, монарх устроился напротив, сам наполнил вином кубок и долго вертел драгоценный сосуд в ладонях. На среднем пальце сверкало рубином имперское кольцо.

– Капитан Кунц, оставьте нас, будьте любезны, найдите себе дело…

Капитан нехотя удалился, норовя оглянуться через плечо.

– Где ты был все это время, Людвиг?

– Бродил где придется. В основном, шел на восток – хотел уйти из Церена.

Справедливый укоризненно покачал головой.

– Ты плохо поступил в Нусбауме – скрылся вот так, внезапно, тайком, не дождавшись нашего разговора. Быть может, я и сумел бы тебя убедить…

– В чем?

– В искренности моей дружбы. Быть может, в еще в чем-то важном. Хотя, какая теперь разница?

– Конечно, никакой.

Император сжал кубок так, словно хотел его раздавить.

– Не смей порицать меня! Я был твоим другом. Я лечил и спас тебя, я доверял тебе, ценил тебя и вознес так высоко, как никого другого.

– Я знаю и благодарен вполне. Спасибо, ваше величество.

– Не дерзи. Пойми, Людвиг, есть вещи сильнее меня. Если бы я мог позволить себе то, что в состоянии позволить обычный человек, я бы не стал искать тебя – у каждого свой путь. Быть может, как ученый путешественник, или даже как нищий странник, ты был бы если не счастлив, то, по крайней мере, уцелел бы. Но я не могу позволить себе поступков обычного человека.

– Как вы нашли меня?

– Тебя предала ведьма. Она врачевала твою рану, у нее осталась твоя кровь. Остальное – дело ее искусства.

– Магдалена здесь?

– Да, в палатке. Но я не позволю вам встретиться, в конце концов, и ты, и она, вы оба, как могли, служили Империи – я не хочу слышать грубостей или упреков.

– Что теперь?

Император молчал, глядя куда-то поверх плеча Фирхофа.

Людвиг обернулся – на только что подошедшем широкоплечем здоровяке не было костюма палача. Его тяжелый меч сгодился бы и для битвы, и для казни. Но сомнений все-таки не оставалось.

– Я не имею права на апелляцию?

– Будь ты осужденным изменником – имел бы. Но я тебя не сужу и не осуждаю, я только защищаю себя и свою страну. Конечно, ты не виновен, как не виновна взбесившаяся собака. Ты больше не человек, Людвиг, ты вредоносная стихия. Пусть нельзя казнить море или ветер, но уничтожить тебя я могу, хочу и обязан. Я убиваю не моего друга – его больше нет, а только символ. В конце концов, один обязан с охотой умереть ради многих…

– Непременно умереть? Готов поклясться – я все равно собирался уехать из Церена. Вы помешали мне.

– Уехавший может вернуться. Клятвы не столь прочны, как кажется доверчивым умам.

– Желаете подстраховаться?

– Да.

– Вы уверены, что не обманываете себя, государь? Что Нострацельс не ошибался?

– Он не ошибся, нет. Вспомни – когда ты заметил первые странности, изменения в самой природе реальности?

– После штурма Толоссы. Но у них может быть множество объяснений… Я был под арестом, не мог предпринимать никаких действий. Как, во имя всех святых, я мог повредить Империи?!

– Не умножай объяснений без нужды! Я знаю, что ты искусный спорщик, но на этот раз я не поддамся тебе. Ты сам знаешь верный ответ, Людвиг. Ты много раз толкал меня на действия, о который я потом жалел…

– Так вы и впрямь поверили Нострацельсу, государь, или просто ищете способ избавиться от надоевшего друга и опального министра?

Император вздохнул.

– Я твой повелитель и не обязан объяснять тебе очевидные вещи.

– Я могу просить…

– Нет.

Фирхоф встал.

– Тогда не будем тянуть время. Плаха у вас запасена?

Гаген криво усмехнулся.

– Тебя казнят мечом – личный друг императора Церена имеет право на всевозможное почтение. И еще – не сомневайся, я на самом деле до сих питаю к тебе симпатию и самую искреннюю дружбу…

– Оно и видно.

– …просто, как я уже сказал, благо Империи для меня важнее.