Связанные поневоле - Галина Чередий

— Поклянись, что тебе уже не больно, — проскрипел он, едва задевая мои губы.

Меня затрясло, и я сама подалась навстречу его рту, стремясь получить столь нестерпимо желаемое. Но Монтойя зарычал и удержал меня на месте за волосы.

— Поклянись, что тебе не больно, или мы остановимся прямо сейчас, — жестко сказал он, чуть отстраняясь.

— Если ты сейчас остановишься, я тебя на куски порву, засранец! — ответила я ему рыком, и моя волчица была со мной полностью солидарна. — У меня ни черта больше не болит, так что перестань уже изображать мою сиделку и поимей меня, или дай мне это сделать самой, раз силенок маловато.

Я с вызовом посмотрела в наглые золотистые глаза и увидела, как вспышкой расширились зрачки Северина, почти поглощая золото чернотой. В следующую секунду я лишилась всей одежды ниже пояса, а пальцы мужа дерзко вторглись в меня, чтобы найти целое море влаги. Он издал звук, и близко не напоминающий человеческий, который промчался по мне, открывая всю силу его вожделения. Я оказалась распластана посреди постели, а мощная рука Северина прижимала меня к ней посередине спины, как будто он боялся, что я сбегу или исчезну, если он перестанет удерживать меня. Он сдавленно ругается, и я слышу шорох ткани и звяканье ремня. Наверное, чертовски неудобно избавляться от одежды одной рукой. Но, похоже, никакая сила на этой планете сейчас не заставит Монтойю отпустить меня. Да я и не хочу этого. Я выгибаюсь, поднимая бедра и дразня его еще больше. Резкое движение коленей раздвигает мои ноги шире, полностью открывая для Северина. Чувствую, наконец, как его горячий член прижимается к самому моему входу, а рот Северина опять оказывается у моего уха.

— Нам ведь не нужна хренова прелюдия сейчас, сладкая? — шипит он сквозь зубы, содрогаясь за моей спиной каждый раз, когда я трусь о его жесткую длину.

Я бы ответила ему, если бы еще помнила, как это делается, но я сейчас понимаю и осознаю только неистовую жажду своего тела и просто подаюсь назад, буквально насаживаясь на него. Северин хрипит, толкаясь глубже, и я давлю свой отчаянный крик мгновенного освобождения, уткнувшись в матрас. Оргазм скрутил тело, едва только я ощутила Монтойю полностью внутри. Его трясет так, что содрогается вся постель, но он замирает, давая мне пережить эти мучительные спазмы. Он разворачивает к себе мое лицо и ловит губами все мои стоны и прерывистые вздохи, вторгаясь и отступая, бесстыже трахая меня ртом и сохраняя полную неподвижность внизу. Мои судороги длятся, кажется, вечность, но едва затухают, и я снова чувствую себя умирающей от нестерпимой жажды. Разрываю поцелуй, только чтобы потребовать от своего мужа двигаться. Он приподнимается на руках, прижимаясь к моим ягодицам своим пахом намертво. Потом издевательски медленно скользит назад и снова внутрь, давая ощутить мне каждую вздувшуюся вену на его стволе, каждую его голодную пульсацию. Северин повторяет эту пытку еще несколько раз, и я вцепляюсь в простынь и уже желаю заорать, требуя его ускориться и прекратить этот гребаный садизм. И тут он срывается в бешеный, убивающий темп. Монтойя долбится так неистово, словно хочет разорвать меня надвое. Каждый зверский толчок — мое имя, каждое стремительное скольжение — поток похотливых, сводящих с ума слов. Господи, как же может так быть, чтобы грязные словечки, произносимые задыхающимся, хриплым голосом, могли так начисто сносить мне крышу? Как же я обожаю болтливый грешный рот моего мужа! Его требовательные движения, шепот, рычание и стоны. Мои вскрики и мольбы дать еще больше, запах пота и секса. Звуки — такие непристойные и окончательно лишающие разума. Это не занятие любовью и не просто секс, это примитивное, восхитительное насыщение друг другом. Поглощение, разрушительное в своей дикой жадности. Внутри снова свивается жесткий клубок урагана, который желает вырваться наружу, уничтожая меня по пути. Монтойя окончательно срывается, беснуясь над моим телом, и я приветствую, благодарно встречаю каждое его первобытное движение.

— Давай же, Лали, давай, — умоляет и требует он одновременно. — Давай, кончи для меня. Кончи со мной! — Шепот становится ревом, неоспоримым приказом, которому отчаянно желает подчиниться вся моя сущность.

И я освобождаю зажатую внутри стихию, крича, когда она рвет меня по пути, лишая всех чувств, кроме одного-единственного. Способности ощущать такую же стихию, что изливается с последними судорогами тела Северина в меня.