Королевские клетки - Илья Ганин

— А… ты научишь меня ее варить?!

— Нет. А мачехе своей передай, что когда — и если! — надо будет — тогда у нее и получится.

На этом странном замечании разговор закончился.

Тетка проспала сутки. Мири не видела, как она проснулась, а просто на следующий день заметила, что тетка лежит и смотрит "в никуда". Стейнмунн еще поила ее какими-то отварами, а пришедшую на следующий день девчонку лет двенадцати успокоила, сказав что дня через три мать вернется. Мужик, пришедших с девчонкой, так и не зашел на двор — топтался снаружи. Тетка пролежала два дня, а потом начала вставать. Стейнмунн, конечно, сразу приставила ее к делу — посадила перебирать горох.

Мири, воспользовавшись сбагренной работой, выгнала парней тренироваться с шестами. А парни конечно и ее поставили в ряд. Так пара часов и прошла.

— Юкке… — бледно улыбнулась тетка, когда подошла старуха.

— Похожи. — согласилась хозяйка.

— Это про что? — поинтересовалась Мири незнакомым словом.

— Волчата.

Парни надулись от гордости.

— Такие же любопытные и глупые.

Через пару дней Мири удалось задать (судя по потрясающей длине ответа) хороший вопрос:

— Стейнмунн, а почему к тебе мужчины приходят если у них большая рана, или сломано — а женщины ну… по-другому?

— Те мужчины, кому надо бы ко мне придти, чаще умирают молча.

— Ты их не лечишь?!

— Если приходят.

— Как пришел ярл Эрик?

— Нет. Он не думает, что болен. И не приходил.

Через пару дней упомянутый Эрик пришел к ней. Ярл Эрик. Дожидаясь их из леса, он сидел на бревне, которое они приволокли с берега на роль лавочки (отбив его у ватажки деревенских подростков). Судя по уменьшившемуся количеству сучьев — ждал он довольно давно.

— Муха… гхрм… Графиня.

— Виконтесса. Так меня надо было бы назвать. Мири — так зовут меня. Ты же не забыл.

— Помню. Мири. Чего вам, Стейнмунн топора не дает?

— На сучки?

Чего-то он мялся.

— Я иду на юг, и веду семнадцать кораблей. — её рот как будто свело от чего-то кислого.

— Ты идешь грабить побережье?..

— Ативерна в безопасности, мудр и щедр конунг Ричард. Но пока я не могу вернуть тебя домой. Твой отец в походе, так написал мне мой человек. Конунг Ричард отдал нам наших старых врагов, я обязан моим живым и моим мертвым.

— И я… остаюсь здесь?

— Когда какой-то из моих кораблей вернется, он отвезет тебя, куда ты скажешь.

— Ярл Эрик, можно мне написать отцу?

— Конечно.

Письмо получилось короткое и какое-то детское, но в голову особенно ничего не пришло.

— Скажи, Эрик — а могу я купить корабль?

— Вас всего пятеро — кто его поведет? Ты выучила пятнадцать созвездий — но островов ты совсем не знаешь.

— Да, — вздохнула Мири. — Наверное, так не получится. А ты уже понял, что тебе говорила Стейнмунн?

— Нет. И учти — собрать команду трудно. Пока у тебя нет команды — корабль тебе не нужен. И не хвастайся деньгами!

— Я понимаю. Удачи тебе, могучий ярл. Вернись домой, ладно?

Эрик посмотрел на нее и покивал. И пошел к бухте.

Мири думала еще десятинку.

— Стейнмунн. Я хочу попасть домой до конца лета.

Та выжидательно посмотрела на неё.

— Что мне делать?

Стейнмунн молча посмотрела на нее, потом повернулась и пошла в глубь дома, рыться в сундуке. Из него она достала старый, когда-то заплесневевший, но почищенный кусок пергамента. На тонкой коже буроватыми точками был нанесен рисунок.

— Что это?

— Путь. Построй его.

— Из чего?!

— Из камней. Учти — это ТВОЙ путь. Не Рупа. Не Нари. Не мой. Только твой.

— И это… путь домой?

— Это — путь. Когда-то он был на верхушке Лысой.

На этом объяснения закончились.

На верхушке Лысой сопки действительно была сравнительно ровная площадка, примерно на один полет стрелы. Деревья там не росли, а во мху хаотично валялись белые камни, размером от пары кулаков до головы взрослого мужчины. Часть из них успела позеленеть, часть — нет. Начав выкладывать их, Мири быстро выяснила, что на все точки камней не хватает. Их даже на треть рисунка не хватало.

— Слушай, — сказал Руп, глядя как она пыхтя выкладывает камни. — Давай мы его с ребятами накидаем?

— Нельзя, — вздохнула Мири сев на камень передохнуть. — Стейнмунн сказала, он только мой.

— Ну… давай мы хоть камней натаскаем?

Весть о том, что выселковские зачем-то отыскивают и таскают на лысую белые камни стала хитом десятинки, а потом и всего месяца. Народ (особенно дети и подростки) бегали посмотреть на такую потеху. Взрослые ну как бы мимо проходили. Кто-то приносил или прикатывал камни. Кто-то просто смеялся… Пару раз приходилось начинать почти сначала.

В середине одного серого дня Мири положила камень — и осознала, что он последний. Она стояла в середине странной дороги, образованной камнями. Вокруг, снаружи образованного камнями большого круга, стояли люди — и молча смотрели на нее. Моросил мелкий и холодный весенний дождик. Перешагивать через камни Мири показалось как-то… неправильно. И она пошла по дорожке. И через пять минут снова оказалась в центре. И снова пошла. И снова центр. И снова.

Уже начинало темнеть, когда он вышла. Её парни подошли к ней и накинули на плечи куртку. Нари дал ей кожаную фляжку напиться. Люди стояли и молчали, глядя на нее. А она смотрела на них. А потом спросила:

— Скажи, Нутр Хромой, корабль твоего бывшего бонда — он еще не сгнил?

— Нет, лута. Он еще крепок. — так ее впервые назвали лутой. Дочерью ярла. Так назвал ее Нутр Хромой, штурман и кормщик старого конунга. Тосковавший от того, что после смерти конунга его самого уже три года не брали в набеги и плавания.

— Ты живешь в его доме. Спроси у уважаемой Трюд-матери, не согласится ли она его продать? Ведь сыновья ее в походе, на своих кораблях.

— Хорошо, Лута. Я спрошу.

— Я собираюсь в Альтверу. — сказала всем лута Мири, виконтесса Иртон, по прозвищу Муха. — Кто со мной?

И разные люди, до того стоявшие у круга камней, стали подходить к ней.