Игры рядом - Юлия Остапенко

Хлопок крышки стола взрывает размеренную тишину. Птицы бьют крыльями, боясь взлететь, но оставаться больше нельзя.

— Как исчез?! Когда?! Безымянный! Как вы допустили?!

На это нечего ответить. На это можно улыбнуться с горькой насмешкой, но ответить — нечего.

Хлопок перевитой пачки бумаг о мраморный стол.

— Ты лучше вот это почитай. Он писал это, похоже, последние несколько лет. Нам следовало внимательнее следить за тем, как он проводит вечера.

— Он говорил, что пишет апокриф…

— Именно. Именно апокриф, что же еще? Ты почитай, почитай. Что он говорит о Проводниках.

— Что-то новое?

— О да. Особенно на последних двух страницах.

— Какое это теперь имеет значение…

— Прочти.

Снова хлопок свертка о стол — раздраженно.

— Ты послал за ним людей?

— Нет.

— Нет?!

Мягко, терпеливо, скорбно, ласково:

— Джевген… Внешний мир полон опасностей. Преподобный Ристан стар, слаб и немощен. Говорят, снаружи идет война… я не уверен, что он об этом знает.

— Думаешь…

— Разумеется, наш долг найти его, прежде чем с ним случится несчастье… но пока лучше стоит подумать о том, кто заменит Преподобного, если нас постигнет неудача.

— Зачем он ушел?

Твердо, нетерпеливо, сухо, жестко:

— Я думаю, он хочет найти их первым.

— Какая чушь…

Краткий хлопок ладонью по свертку мятых бумаг.

— Прочти.

Я не увидел у входа Йевелин и на мгновение испугался. Не знаю, чего — что она ушла или ее убили, или что здесь побывала Стальная Дева — всё это было одинаково глупо, и вероятности всего этого я не мог бы с полной уверенностью отрицать. Но потом увидел Юстаса — он сидел в стороне и немелодично бренчал на своей лютне, свесив голову на грудь, — подошел к нему и коснулся его плеча.

— Где Йевелин?

Он поднял голову. В палатке он показался мне почти трезвым, но оказалось — только по сравнению с Флейм. Его взгляд плыл под упавшими на глаза спутанными прядями волос, а лицо приобрело синюшный оттенок. Он слегка повел плечами, будто ему было неприятно мое прикосновение, и я убрал руку.

— Жнец ее знает, — внятно и будто бы со значением проговорил он, перестав терзать струны. — Видать, на Флейм было не шибко приятно смотреть. Да, и Флейм ее обблевала. Знаешь?

— Замолчи, — вырвалось у меня.

— Не надо было тебе ее сюда приводить, Эван, не надо, — со слабой, невыносимой улыбкой, которуя я уже видел на его лице, проговорил Юстас. — Не надо… Она убивает всё, чего… касается. Всё, к чему прикасается. — Он вдруг вскочил с резвостью, которой я от него не ожидал, и, схватив меня за рукав, притянул к себе, дохнул в лицо перегаром. Лицо у него будто бы плыло, и улыбка плыла, как и взгляд. — Скажи-ка, а к тебе она прикасалась?.. А?.. Так вот… она умеет… ну, это она тебе уже делала? А?! Ну скажи!

Я оттолкнул его, совсем несильно, и он рухнул навзничь, смешно, нелепо и, наверное, болезненно. Я пошел прочь, не оборачиваясь.

— Попроси, чтоб сделала! — донесся до меня слабый голос Юстаса, — Попроси… теперь-то уж что… Она одна так умеет!

Лагерь уже был разбит, солдаты разводили костры, чистили оружие, понемногу располагались на ночь. Я не нашел Йевелин и, стараясь не паниковать, спросил у одного из ребят, где Линнетт. Он указал мне на палатку. Там я нашел ее — ее и Флейм.

Моя несчастная брошенная возлюбленная лежала на боку, подтянув колени к груди и отвернувшись к стене. Ее трясло, несмотря на меховое покрывало, которым ее укрыли. Линнет сидела рядом и смотрела на нее. Когда я вошел, она встала, и в ее взгляде было еще больше враждебности, чем раньше.

— Где она? — еле слышно спросил я.

— Я сказала, чтобы она уходила, — спокойно ответила Линнетт. — Ей нельзя здесь быть. Она сказала, что пришла к тебе. И уйдет с тобой. Должно быть, ждет где-то вне лагеря. Она и правда не уйдет без тебя, — ее голос на миг дрогнул. — Я это… видела.

— Эван…

Надо было выскочить вон, но ноги у меня вросли в землю. Ее голос звучал так слабо… так… беспомощно… отчаянно… как будто ей больше не на кого и не на что было надеяться в жизни, кроме меня.

Я смотрел, как она перевернулась на спину, приподнялась на локтях, потом попыталась убрать мокрые волосы с лица. Линнетт хотела снова ее уложить, и тогда она заплакала. Тихо и очень горько. Блестящие ручейки бороздили ее исхудавшее лицо, а я пытался вспомнить, как целовал его… эти веки, губы, скулы… пытался — и не мог. Как будто это было не со мной. С кем-то, кем я никогда не был.

— Она тебе сказала? — прошептала Флейм, глядя на меня и больше не пытаясь встать. — Сказала?

Сказала что?.. Я не понимал и почему-то не решался переспросить.

Может быть, боялся услышать ответ?

— Сказала? Она тебе сказала?

— Флейм, успокойся, — снова попыталась Линнетт, поглаживая ее по взъерошенным волосам, но она вдруг вспыхнула и, сев, снова спросила, уже почти громко:

— Она сказала тебе или нет? Про нас? Сказала?! «Про нас»? Кто это «мы»? Ты и я? Или… нет… ты и Йевелин не можете составлять «мы»… Каким образом?..

— Флейм…

— Пусти! — выдохнула она и откинула покрывало. Я увидел, что ниже пояса на ней ничего нет, но это отозвалось во мне не возбуждением, а мучительным, ноющим страхом в горле. — Она не сказала тебе! Ничего не рассказала! Да? Ну так спроси ее! — в этом крике было столько торжества и столько муки, что на миг я утратил чувство реальности происходящего. Дым чадящего факела у входа в палатку просачивался внутрь, ел глаза, Флейм плыла, утекала, таяла, и ее крик был будто бы чем-то отдельным, цельным, самодостаточным… — Просто спроси ее! И послушай… что она ответит! Просто! Послушай!

— Пошел вон! — круто развернувшись, вдруг в ярости закричала Линнетт.

Повторять дважды мне не пришлось.

Ночь была холодной, но мягкой, сочной; сладко пахла сухая трава, небо мигало звездами, оглушительно стрекотали сверчки. Я шел мимо тихо потрескивающих костров, негромко переговаривающихся людей, которые меня не знали, и чувствовал себя таким одиноким и чужим, как никогда прежде. На миг я остановился и поднял лицо к небу, и мир вокруг меня исчез, а может быть, я исчез для него — не думаю, что есть какая-то разница.