Игры рядом - Юлия Остапенко

— Вы нашли Преподобного?

— Пока нет. Подойди, присядь.

Странный мальчик. Такой странный… так глубок и так глуп.

— Дай мне руку.

Эти пальцы… Толстые, неуклюжие. Неспособные создавать. Способные только оживить то, что живо уже и так.

— Расскажи мне про него.

— Про кого?

— Про Эвана.

Вздрогнул. Хмурится. Не любит это имя. Не может себе простить.

— Отец говорит…

— Отцу не обязательно знать. Скажи, как он… это делал?

Не отнимает пальцев. Пялится в землю. Краснеет — неровно, ярко, некрасиво. И умеет оживлять. То, что живо уже и так.

— Ну… да никак… Просто рисовал. Так быстро, я прямо за рукой его не мог уследить. Раз, раз… И готово. Итак здорово получалось…

— Да, я видел. Кто еще умеет так рисовать? Почему-то страх. Почему?

— Ну-у… когда-то был тут брат… брат Кирстен. У него хорошо получалось тоже.

— Да, я помню брата Кирстена. — И он мертв вот уже семь лет. Чахотка. — Кто еще?

— Образописец заезжал. Помните? Я был маленький тогда… ну, совсем. Лет двенадцать мне было.

— Помню. — Принесли в жертву. Знать бы тогда… — Еще?

— Всё.

— Всё? — Невозможно, — Но ты же раньше делал так. Вытаскивал…

— Ну, мелочь всякую. Живое почти никогда. Так здорово ни у кого не получалось.

— Ни у кого? Что, СОВСЕМ ни у кого?

Что-то в глазах: ярость?.. Толстые, неуклюжие, бездарные пальцы отдергиваются прочь. В крике — почти слезы. Почти вдруг.

— Да что вы все о НЕМ?! Почему вы ничего не говорите о НЕЙ?! Он, он, целыми днями! Проводников двое!

Двое… да, мальчик, Проводников двое, я знаю… Но будет так, как Он решит.

— Давай поедем в Шангриер, — сказала Йевелин, и я даже не удивился.

Это было первое, что я услышал от нее с тех пор, как мы покинули лагерь лесных партизан. До этого ехали молча, и я не знал, была ли в этом молчании враждебность. Мне как будто нечего было ей сказать, а она, если у нее и оставались маленькие грязные секреты, предпочитала о них умалчивать. И я не винил ее в этом — всегда остается что-то, чего не стоит договаривать. Я и так уже знаю о ней больше, чем мне хотелось бы.

— Почему туда? — помолчав, спросил я. Мы ехали по общему тракту на юго-восток — я не задумывался, почему именно туда, но теперь подумал, что эта дорога ведет к заливу. Там, в самом деле, можно было бы сесть на корабль, плывущий в Шангриер… Только зачем?

— А что нам здесь делать? — коротко ответила Йевелин.

В самом деле. Ни у нее, ни у меня здесь не осталось ничего, о чем хотелось бы помнить. Зато где-то не очень далеко все еще есть храм Безымянного Демона. Кстати, совсем недалеко — я не помнил дороги, которой выбирался оттуда, но четко знал, что это на востоке, немного севернее Лемминувера. Любопытно, вдруг подумалось мне, если бы мы с Йев приехали туда сами и постучались в храмовые ворота, как я — в ворота Черничного Замка, что бы сказал человек в красном? И тот, другой, у которого не хватает двух пальцев? И мальчик, любимой игрой которого было оживлять нарисованное? Если, конечно, оно нарисовано очень хорошо… Я поймал себя на мысли, что почти хотел бы увидеть его, этого мальчишку. Наши таланты так здорово сочетались. Почти как с Йевелин. Забавно.

— Ты думаешь, там они нас не достанут? — проговорил я, и она пожала плечами, как будто это мало ее волновало. Интересно, она поняла, о ком я говорю? Уверен, что поняла…

— Ты просто сказала ей: перестань? — помолчав, негромко спросил я, и конь тихонько фыркнул, будто разделяя мой непреходящий скепсис по этому поводу. Йевелин снова пожала плечами и откинула тыльной стороной ладони прядь волос со лба. Всё-таки в мужской одежде и со стянутыми в узел волосами она выглядела очень странно. Как будто у дикой лесной девки содрали лицо и наклеили взамен неестественную красоту маркизы. Эта мысль заставила меня вздрогнуть. Неестественная… да, неестественная. Поэтому на нее всегда было немного жутко смотреть. Люди не бывают такими красивыми.

Люди, да, а кто бывает?.. Демоны?..

— В тебе есть шангриерская кровь! — вспомнил я, и она взглянула на меня. Когда в ее глазах не было страха, я едва мог в них смотреть.

— Есть, — кивнула она. — Ровно половина. Моя мать была шангриеркой. Она достигла брачного возраста, как раз когда был заключен мир, и ее выдали замуж за одного из военачальников короля Гийома. А ее мать, моя бабка, родилась здесь в самый разгар войны, и в шестнадцать лет попала в плен к шангриерцам. Ее захватчик влюбился в нее, и она вышла за него, а потом уехала к нему на родину.

«Быстро же она забыла моего деда», — подумал я.

— Почему они друг друга любили?

— Что? — она, кажется, была удивлена таким вопросом. — Что значит «почему»?

— То и значит.

— Любят не «почему-то». Любят просто так.

— Ты-то откуда знаешь?

Она промолчала, только легонько подстегнула свою кобылу.

— Мне кажется, — медленно проговорил я, — если бы они не были заперты в этом храме вдвоем… если бы просто встретились случайно, в мирное время, не связанные легендой… они бы просто друг друга не заметили.

— Неправда! — неожиданно пламенно возразила она. — Это ничего не значит!

— Йев, представь себя на месте своей бабки. Ты навечно заперта вместе с мужчиной, каждому из вас предназначен партнер, с которым вы сделаете ребенка… чтобы потом этот ребенок стал родителем вашего бога. И этим партнером может быть кто угодно, только не этот мужчина. И тебе шестнадцать лет. Ты бы в него не влюбилась?