Крылья империи - Владимир Коваленко

— Вот-вот. И во имя чего? Взгляните на нынешнюю Голландию. Кому она теперь угрожает?

— Никому. Но только потому, что дело было сделано, — отрезал маршал.

— Как сделано?! Голландия же победила!

— Некто Пирр однажды тоже победил… Те самые лучшие люди, о которых вы мне только что толковали, — они тогда все равно погибли. Только не на кострах инквизиции, как надо бы, а за родину. Голландская история, можно сказать, мой малый ужас. История о том, что мы успели. Впритык. Потому и сами легли костьми. Как тогда Испания. Поэтому, граф, ударить надо как можно раньше. Прямо сейчас!

Сен-Жермен чуть за голову не схватился.

— Это невозможно. Пруссия и Швеция, хотя и охладели к союзнику, даже за нейтралитет запросят сейчас слишком много…

— Плевать, — сказал Брольи, — надо дать им все. Гляньте на глобус, граф — им же первым кровью обливаться!

Глобус имелся в соседней комнате. Точнее — там имелось огромное северное полушарие, укрепленное в кольцевой выемке в полу. Земли антиподов маршалу, видимо, были безразличны. Сен-Жермен хорошо знал географию, геополитику же он в известной степени определял — но ноги сами принесли к этому гиганту.

— Лучше всего англичанам, — брюзжал Брольи, мусоля пальцем Альбион, — опять отсидятся, а после победы захапают львиную долю… Граф, что с вами?!

Сен-Жермен побледнел. Руки, пытавшиеся открыть табакерку для успокоительного чихания, дрожали, как у записного пьяницы.

— Воды?

— Нет, лучше вашего хересу…

— Уф, как вы меня напугали… Сердце?

— Хуже. Меня переиграли. Не просто так, в локальной стычке, а по-настоящему. Пойдемте к вашей полусфере, покажу…

Расставили ноги пошире, отставив зады, облокотились на атлантические хляби, изрисованные розами ветров и разметкой морских путей.

— Вот и вот, — обвел Сен-Жермен грифелем Скагеррак и Босфор, — и Британия ни черта России сделать не сможет. Даже — даже! — если пупок порвет. А она не станет надрываться. Не тот национальный характер. Возможные укусы в район Архангельска и Петропавловска — только для отвлечения внимания. Заметим — проливы перекрыты островными крепостями, так что помочь владычице морей применить свою силу с пользой мы не сможем. Да, Килитбахир занять можно. А с Принцевыми островами что делать прикажете? Шведов в качестве отдельной морской силы на Балтике рассматривать, увы, уже смешно.

— А когда это было не смешно? — спросил Брольи.

— В тринадцатом веке, — разъяснил Сен-Жермен, — и еще раньше.

— Эта седина веков… К чему отвлекаться?

— Обратим внимание на Кёнигсберг, Либаву, Ригу. Снабжаемые по морю крепости списывают в утиль прусскую армию — да собственно, любую, которая попрется мимо них на Петербург. Примерно то же самое можно сказать и о южной крепостной линии. Чтобы перекрыть им подвоз, надо выйти к Дону — а до того что, топать по степи с подрезанными коммуникациями?

— Остается удар через Польшу и Карпаты.

— Вот именно. Путь в те самые пространства, которые поглотили не одно нашествие. Монголов поглотили, я уж не говорю о разных шведах. И заметьте — едва не за каждый дюйм этой границы я торговался с Тембенчинским! А получилось вот что.

Сен-Жермен так разволновался, что красными пятнами пошел.

— Все это вполне разрешимо, — заметил граф Брольи, — причем не столько моими методами, сколько вашими. Провокации, восстания… Ссоры с союзниками. Небольшие хитрости. Вот вам навскидку: английский флот может пройти в Балтийское море до объявления войны под шведским флагом, а в Черное — под турецким.

— Снаб-же-ни-е, — по складам напомнил Сен-Жермен.

— По суше. И из созданных загодя запасов.

— Они быстро закончатся.

— Это даже хорошо. В конце концов, мы обязаны думать о послевоенном мире. И побеспокоиться, чтобы влияние Англии в нем не было чрезмерно большим…

Карл Ранцев был немцем. Не то чтобы это сильно вредило или помогало по службе — скорее вызывало удивление. Начинали ходить глупые слухи, что никакой-де он не немец, а бастард в квадрате, но очень этого стыдится. Мол, принято же у признанных ублюдков отбрасывать первый слог фамилии. Так появлялись Бецкие — без Тру-, Темкины — без По-, другие достойные люди. А дедушку Ранцева звали-де По-Ме-Ранцев. И, верно, граф какой-нибудь. Иначе почему Ранцев уже майор? Не прежние времена, когда через гвардию чины получались сами собой.

На грудь в орденах внимания почему-то не обращали. И на алые ромбики, прозванные слизнями, обозначавшие количество боевых командировок от штаба. Их, нашитых друг под друга, набралось уже пять. Что означало — этот офицер из огня не вылезает. Даже когда мир. Желтых слизней за ранения Ранцев почему-то не носил. А все шрамы прятались у Ранцева под штанами и рубахой. Потому закрепилась за ним репутация везунчика.

А род у него был древний, еще от языческих славянских витязей-бодричей, побежденных тевтонами во время очередного дранга нах остен и онемеченных веке в одиннадцатом. Почему недавний картограф генерального штаба оказался на анатолийском берегу Босфора? Дуэль-с. Хорошо, что насмешника не убил. Иначе, увы, таскал бы руду где-нибудь в сибирских глубинах. Родине нужен цинк. Интересно, а зачем Родине столько цинка? Ранцев, разумеется, знал его основное применение — латунь. Но зачем нужно столько латуни?

Так или иначе, дуэли теперь шли по новому кодексу, смертоубийства не допускающему. Вроде гейдельбергского. Неофициально поощряемому. Не то загнали бы в Оренбург. Или на Кавказскую линию.

А Ранцеву досталось очень интересное назначение. На передовой оборонительный пост Босфора.

Сначала он принял это сооружение за укрепленный маяк. И почти не ошибся — наверху действительно стоял мощный фонарь. А заодно зеркала и линзы.

— Пролив просвечиваем, — объяснили ему новые сослуживцы, — чтобы никто не проскользнул. Но это не главное…

— А что у вас такое здоровое в щель торчит?

— Это тоже очень хорошая вещь. Телескоп-рефлектор… Слыхали? Очень нужная штука. Хотя тоже не главное…

Главное располагалось этажом ниже, под вращающейся башенкой.

На стене виднелось изображение пролива. Не рисунок. Там был сам пролив, живой и беспокойный, разве что чуточку бледный, с волнующейся рябью, ленивыми лодками перевозчиков, с отвесным европейским берегом и грозной батареей, над которой колыхался, не в силах развернуться полностью, Андреевский флаг.

Карл знал физику. И про эффект камеры обскуры был наслышан. Но такого никак не ожидал. Как ему рассказали позднее, тут был сходный эффект, но изображение шло от телескопа и усиливалось через систему зеркал светом от фонаря.

Полное подобие окна. Вот только сукно, на которое была спроектирована картинка, было расчерчено — квадратами, линиями, лихими загогулинами, цифрами и буквами четырех цветов.