Сидящие у Рва - Сергей Смирнов

Пленников они отдали Хааху, но Хаах не успел воспользоваться жертвой: окно в преисподнюю закрылось слишком быстро. Теперь, чтобы вызвать само божество — а не одну из его бесчисленных ипостасей — надо ждать целый год. Спрятаться во дворце?..

Аххаг окинул взглядом стены. Он знал, что дворец представляет собой несколько цилиндров, один в другом; цилиндры соединены бесчисленными переходами; в стенах каждого есть тайные лестницы, спиралью сбегающие в подземелье, в самые нижние воды, где обитают чудовища. Да, он мог бы затеряться в этом каменном лабиринте. Переждать год. Но где будет взять новые жертвы?..

Аххаг закрыл глаза и поплыл. Ему показалось, что он, маленький мальчик, купается в изумрудном Кейтском заливе. Он ныряет, раздвигая руками багряные водоросли, отталкивает полупрозрачных, но упругих на ощупь медуз, опускается к самому дну, кажется, протяни только руку — и вот они, раковины, в которых таятся жемчужные зернышки; но ему опять не хватает дыхания, самую малость. И он летит кверху, к теплу и свету, и чувствует, что его ногу вот-вот схватит осьминог — ненасытное чудовище, которое, говорят, живет здесь, под камнями, в ожидании жертвы. Оно опутывает ноги ныряльщиков, а потом, говорят, облепляет его чем-то, похожим на слизь. Но это очень прочная слизь, изрезанная синими и красными прожилками.

Говорят, кто-то видел, как бьется в этом мешке несчастливый ловец жемчуга, бьется, покуда есть силы; а потом осьминог начинает медленно переваривать его, еще живого, потому, что этот мешок — осьминожий желудок…

Аххаг вздрогнул и приподнялся. Ему показалось, чей-то голос зовет его. Он прислушался. Где-то внизу, за толщей стен, еще грохотали тараны. Слабый запах гари проникал и сюда, и гул далекого огня тоже был слышен…

— Аххаг!..

Аххаг рывком приподнялся, едва не теряя сознание. Это был голос Домеллы.

— Успокойся, — сказал ему ласковый голос; теплая нежная рука коснулась лба. — Ляг вот сюда, на камень. Он теплый. Здесь тебе станет легко…

Он повернул голову и увидел ее. Она стояла на алтаре, обнаженная, со своим странным амулетом, лежавшим между маленьких сферических грудей.

Она поманила его рукой. Он поднялся на камень, потянулся к ней — но она чуть-чуть отдалилась.

— Где наш сын? — спросила она, когда он подполз к центру алтаря.

— Там… Я оставил его у солдат.

— Почему же ты не привел его сюда? — Домелла покачала головой (иссиня-черный водопад волос не шелохнулся), присела и опустила руки на плечи Аххагу. Повинуясь ее усилию, он лег; прямо перед глазами закачался таинственный амулет, а черные волосы коснулись его головы и защекотали ухо.

— Ребенок должен быть здесь, вместе с нами. Мы — одно тело, одна жизнь, одно счастье. И одна боль…

Голова его кружилась все больше и больше. Он вдруг ощутил, что от камня исходит жар. Что-то зашевелилось внизу, в глубине алтаря. Что-то затягивало его, лаская; он ощущал что-то влажное, мягкое, нежное; кажется, это были губы Домеллы. Он закрыл глаза и потянулся к ней своими губами, но камень под ним вдруг задрожал и начал проваливаться.

Аххаг вскрикнул и широко раскинул руки, пытаясь удержаться, но не смог. Его засасывало, как в воронку. Чудовищный осьминог, содрогаясь в конвульсиях предвкушения, обволакивал его своим мягким, как слизь, желудком, и тащил, тащил вниз, в глубину, в царство вечной тьмы и вечного покоя…

Слизь была ледяной — и ледяным ужас, внезапно окативший Аххага. И он, как когда-то в детстве, неистово рванулся, силясь сорвать с себя подвижные ледяные покровы. Во тьме он схватился не на живот, а на смерть с неведомым. В этот миг ему не нужны были ни свет, ни тепло, ни даже воздух; он превратился в сгусток энергии, порожденной отчаяньем. И после томительных мгновений почувствовал облегчение: ему удалось порвать невидимые сети.

А потом он понял, что стоит по пояс в воде, и что-то с плеском удаляется от него, пронзительно, надрывно крича, — нет, не крича, а воя.

Потом он увидел огонек. По темной воде плыла коптилка, каким-то чудом удержавшая огонек после падения в воду. Аххаг схватил ее дрожащей рукой. Огляделся. Коридор с низким сводом.

Темная вода с еле ощутимым течением. Он не знал, где он, и как здесь оказался. Он дрожал от холода и внезапно накатившей усталости. Ему хотелось лечь в эту воду и отдаться неторопливому течению.

Что-то белое показалось из глубины подземелья. Аххаг повыше поднял светильник. Сделал шаг в сторону и прислонился плечом к стене, чтобы не упасть на ватных ногах.

Оно приближалось. И вскоре Аххаг понял, что это: совсем неглубоко, почти у самой поверхности, плыло тело Домеллы.

Прекрасное, неземное тело; невыносимо белая кожа, казалось, светилась, только свет этот был холодным и мертвым.

Домелла подплыла ближе. Аххаг теперь видел ее во всех подробностях — каждую светящуюся складку, каждый волосок; у Домеллы были маленькие руки и ноги; и теперь она напоминала ребенка, утонувшего в омуте. Не хватало только упавших в воду листьев, зеленой тины и белых кувшинок…

Он опустил руку в воду и коснулся струящихся черных волос.

— Домелла!.. — прошептал он, наклоняясь над ней.

И внезапно она открыла глаза.

— Я с тобой, — сказали ее мертвые губы. — Мы снова вместе, мой повелитель…

Ему показалось, он услышал ее голос. Но нет, — она медленно проплывала мимо. И глаза ее были закрыты, и губы не шевелились.

И тогда, подняв лицо к черному своду, он дико и страшно завыл.

А когда снова глянул вниз — Домелла медленно поднималась из воды. Глаза были по-прежнему закрыты, черные волосы облепили белоснежное тело. Но губы ее шевелились.

— Домелла! — вскрикнул Аххаг.

И только тут заметил, что она не стояла на дне — она плыла.

При этом ноги ее вытянулись и превратились в белый фосфоресцирующий зигзаг, убегавший далеко во тьму.

— Нет, не Домелла. Амагда. Воплощение Хааха на следующее тысячелетие, — выговорила она мертвыми губами. — Ты будешь служить мне?

Аххаг дрогнул и почувствовал, что ноги его подгибаются, и сам он погружается в воду…

— Ступай и приведи ко мне сына! — сказала Домелла.

* * *

В течение всего дня продолжались пожары. Большую часть из них погасил начавшийся к ночи ливень.

Дворец жрецов казался белым в слабом свете костров — солдаты все еще держали оцепление площади — от клубящегося сырого дыма, ползшего из окон, с крыши — и стекавшего вниз под тяжестью ливня.

В белом тумане к дворцу пробирались тени. Они входили во дворец через главный, никем уже не охраняемый вход, и замирали в каменных углублениях.

Их было восемь. Трое из них волокли с собой узлы. Двое привели детей — перепуганных, дрожавших от страха мальчишек лет четырех-пяти.