Вакансия - Сергей Малицкий

– Мальчики, подъем!

– Сейчас, – пробормотал Дорожкин.

Какой день-то? Ведь воскресенье? Ну когда еще Машка могла позволить себе встать раньше Дорожкина? Только в воскресенье. Тогда почему он не помнит субботы?

– Подъем, подъем!

– Дай поспать! – проворчал Дорожкин и тут же открыл глаза.

«Почему мальчики»?

Мещерский лежал на соседней кровати и смотрел на него глазами больного пса. Так. Сегодня было не воскресенье, а пятница. Он не у себя дома, а у Мещерского. Машка не его жена, а жена опять же Мещерского, но и от того она уже ушла, поэтому тот и смотрит затравленным взглядом брошенного, опять поднятого и обласканного перед новым вбрасыванием. Или броском? Или бросанием?

– Сколько времени? – спросил Дорожкин.

– Восемь утра, – просипел Мещерский, вытащив руку из-под одеяла и дав понять, что, по крайней мере, до пояса он спит одетым.

Дорожкин, в отличие от Мещерского, спал раздетым и совершенно точно принял еще вчера ночью душ. Или сегодня ночью?

– Мальчики! – Голос Машки стал более настойчивым. – Хороший кофе. Тосты. Яичница с хрустом. И тонкие… тонюсенькие… тончайшие полоски бекона. Зато много.

Через пять минут все трое сидели за столом на просторной кухне теперь уже холостяцкого жилища Мещерского. Машка глотала черный напиток и смотрела то на Дорожкина, то на Мещерского. Те отдавали должное яичнице и бекону. И кофе.

– Дорожкин, как ты относишься к многомужеству? – спросила его Машка.

На ней была белая водолазка и черные джинсы. Нет, до Маргариты Машке было не близко, но значительно ближе, чем девяти из десятка симпатичных девчонок. А может, даже и девяноста девяти из ста. Дорожкин прикрыл глаза, представил лицо Жени Поповой, ее силуэт в движении к ящику с почтовыми карточками, ее голос и улыбнулся. Нет, конечно же в сравнении не имелось никакого смысла. Просто была Женя и все остальные, как бы они ни казались хороши.

– Плохо он относится, – кашлянул Мещерский. – Мужчина по своей натуре моногамен и монотеистичен.

– Мужская моногамия штука такая… – Машка пощелкала пальцами, извлекая слово из воздуха, – декларативная. А монотеизм… График, ты опять услышал звон где-то не там. Монотеизм – это… что-то для женщины. Хотя я бы предпочла все-таки стереотеизм. Полноты ощущений хочется!

– Квадро, – буркнул покрасневший Мещерский. – И сабвуфер побольше.

– Фу, График, – сморщила носик Машка.

– Есть еще команды «место», «к ноге», «сидеть», «рядом», «лежать», наконец, «гулять», – перечислил Мещерский. – Тебе какие больше нравятся?

– «Взять», – бросила Машка, но бросила таким тоном, что Дорожкин и Мещерский немедленно переглянулись. – Хороший мужик должен отлично выполнять команду «взять». Только отдавать он должен ее себе сам.

– А что должна хорошая женщина? – поинтересовался Мещерский. – Какую команду она должна отдавать себе сама? Ты бы просветила недостаточно хороших мужиков. Для пользы дальнейшей жизни.

– Хамство – естественная защитная реакция мужчины на внешние раздражители. – Машка задумчиво выпятила губу. – Впрочем, на внутренние тоже.

– Это ты сейчас про хорошего мужчину говоришь или про обыкновенного? – не унимался Мещерский.

– Обыкновенных мужчин не бывает, – пробормотала Машка, разглядывая лицо Дорожкина. – Ведь так, Евгений Константинович?

– Не могу сразу ответить, – пожал плечами Дорожкин. – Надо посоветоваться с Евграфом Николаевичем. Господин Мещерский, тут одна милая девушка интересуется, спрашивает, бывают ли обыкновенные мужчины?

– Вопрос нуждается в проработке, – пробурчал Мещерский, взглянув на Дорожкина с благодарностью. – Возможно, потребуются стендовые испытания…

– Вот так вот, весело перекликиваясь, они и катились по жизни, насаженные на одну ось, – пробормотала Машка. – Двое из ларца…

– Цитата? – обеспокоился Мещерский. – Откуда?

– Отсюда, – приложила руку к груди Машка и ушла в прихожую шуршать пальто.

– Маш! – не выдержал Мещерский и поплелся в прихожую. – Ты чего приходила-то? У тебя как дела-то вообще?

В прихожей начался тихий и напряженный разговор, а Дорожкин вдруг извлек из пустоты колышек, смахнул с него салфеткой паутину, погладил зеленую кору, под которой все-таки ощущалась неровность выжженного имени, снова отправил деревянное орудие в пустоту, в паутину, в грязь, которая, как и сказал Дир, тут была рядом, близко. Раз – и колышек в руках, раз – и его нет. А сам он смог бы так же нырнуть вслед за колышком? В квартире у Козловой это было сделать легко, там нужно было только переступить порог, а в любом другом месте?

Фокус удавался так легко и изящно, что Дорожкин даже подумал, не так ли дурят зрителей знаменитые фокусники на аренах цирка? Впрочем, фокусники, кажется, обходились без паутины и грязи. С некоторым проворством без паутины мог бы обойтись и Дорожкин. Так, может, именно этот трюк ему стоило показать на празднестве в честь дня рождения Валерии Перовой? Или вообще ничего показывать не следовало? И уж тем более не следовало показывать орудие, уничтожившее, убившее инспектора управления безопасности города Кузьминска Шепелева Владимира?