Млава Красная - Ник Перумов

Николай Леопольдович назидательно поднял палец:

– В особых обстоятельствах и с соблюдением всех потребных регламентов допускается… могу твоему Аниките жандармскую охрану выделить.

Орлов только отмахнулся.

– Брось, Никола. Ничего со мной не случится… наверное.

– Э-э, Сергий, – всполошился Тауберт, – ты что это говоришь такое? Езжай-ка и впрямь домой, водки, на перце настоянной, выпей рюмку, да спать! Назавтра всё как рукой снимет.

– Верно говоришь. – Высокие двери отворились, Тауберта окатило холодной волной. – Устал я, Никола. Ужасно устал… Был бы дом домом, и впрямь бы никуда б завтра… С Бороздиными за меня попрощаешься?

– Само собой.

Тауберт очень хотел спросить, о чём же его друг толковал с прусским посланником, но потом только рукой махнул. Орлуше и впрямь домой надо, в постель, а не политические разговоры на сквозняке разводить.

Орлов, враз ссутулившись, взобрался в поданный возок, форейтор закрыл дверцу, но она тут же вновь распахнулась, и Сергий спрыгнул в уже не тающий под ногами снег. Тауберт, как был без шинели, бросился навстречу.

– Забыл чего?

– Никола… – Орлов говорил быстро и хрипло, и Тауберт уверился, что у бедняги жар, – Никола… Вильский, майор, у меня из головы нейдёт. Дураки мои представление на него раскопали… Пока дошло, а он мёртвый и, сдаётся мне, не более Сажнева виноват. Только за того, живого, Федька Росский глотку перервёт, а этот лежит себе в ливонском болоте… Если кто и вспомнит, то жена, коли любила. Его самого любила, не пенсион…

– Чего ты хочешь, Сергий? – Николай Леопольдович понимал, что на глазах у него происходит что-то важное. И вместе с тем не понимал ничего – Орлуша всегда был с секретами.

– Чего хочу? Отпиши своему Бобыреву, пусть разузнает про Вильского… Не только Ейсмонта дочкам замуж идти.

– Отпишу… Ты из-за того вернулся?

– Из-за того, Никола… – Орлов улыбнулся юной кавалергардской улыбкой. – Хороший всё ж из тебя жандарм получился! Всё, поехал я… Холодно…

Форейтор вновь захлопнул за Сергием Григорьевичем дверцу, возок сорвался с места. Тауберт ещё постоял немного, глядя в крутящиеся снежные вихри, потом вздохнул и отправился обратно в зал. Не развлекаться. Бдить.

Уезжал с бала Николай Леопольдович с тяжёлым сердцем. Вроде и не случилось ничего, а тягостно. Кашляющий Орлов, фон Шуленберг с твёрдым, но и каким-то молящим взглядом, лоснящаяся самодовольством физиономия Грили…

Хотел было порадоваться за крестницу, так тоже не получилось – вальсировала она с молодым Кириаковичем безо всякого настроения. Ох, тяжка ты, доля великих княжон – быть вам выданными замуж за кого василевс укажет… Хотя про молодого Александра ничего худого сказать Тауберт не мог. Сын и наследник Драгана Вуковича учился в Анассеополе, окончил Гвардейскую офицерскую школу – был там вторым в классе, а мог бы и первым, кабы не горячая балканская кровь и ссоры, из-за чего и не получилось «сверх отличного» за поведение, – с чем и отбыл в Чёрную Гору, но вскоре вернулся в Россию. Теперь Кириакович с тремя то ли друзьями, то ли свитскими проходил курс в Академии, попутно внося смятение в души падких до темпераментных брюнетов дам и девиц. Та же Лиди зашла в интересе своём к «сказаниям и обычаям западных славян» весьма далеко.

Зюке, однако, серб не приглянулся. Видел, видел Николай Леопольдович, как глаза у девиц горят, когда и впрямь за сердечного друга своего выходят… Хотя кто его знает, как лучше – взлететь да оземь грянуться, как та же Лючия, или вовсе не летать?

Так и не найдя ответа, Тауберт откинулся на подушки. За окошком крутилась настоящая метель, словно на дворе январь или февраль в полной силе.

Арсений Кронидович не жалел денег, чтобы столица не превращалась бы ночью в глухую пустынь, в Анассеополе уже не один год приказом василевса ставились и ставились уличные фонари, однако снег жадно скрал весь свет, точно рыночный вор.

Вот и набережная Фонтанного канала – кучер, каналья, куда повёз?

– Объезд тут, рогатку поставили, ваше сиятельство, – прогудела переговорная труба голосом Трофима. – Кружной дорогою придётся.

– Ничего, прокатимся… – Думается в дороге хорошо, а о чём подумать, есть.

Тауберт смотрел в непроглядную, белёсую от вьюги ночь и думал, а потом из крутящихся струй снега вдруг возникла тёмная фигура – высокий человек в шинели застыл подле фонаря. Трофим отчего-то придержал лошадей, и Николай Леопольдович, обмирая, узнал в стоящем Орлова.

– Стой, стой! – только и успел он крикнуть, рванув дверцу возка. Ах, Сергий, куда ж тебя опять понесло с такой-то болестью – ночью в метель по набережной гулять!

– Ваше высокопревосходительство! – всполошился денщик, но Тауберт уже ступил в холод и ветер, поднимая воротник и прикрывая глаза рукою в перчатке. – Непогодь-то кака…

Под фонарём было пусто. Николай Леопольдович замер, потряс головой, протёр глаза – никого. Нетронутый снег в слабом кругу света – и никаких следов.

– Смирнов! Видел ты здесь кого? Под сим фонарём?

– Никак нет, ваше сиятельство, не видел. Да и кому тут взяться-то по такой погодке да в этакую ночь?

– Не было тут никого… – поддержал денщика с козел и кучер. – Святой истинный крест, не было!

– Показалось, – с усилием улыбнулся Тауберт в ответ на тревожные взгляды Смирнова. – Снег да темень… мстится невесть что…

Шеф жандармов медленно влез обратно в обогретую жаровнями безопасность. Хотел было приказать ехать к Орловым, но вспомнил о Лючии и не приказал. Возок миновал лавру и повернул на Софьинскую. К дому.