Спящий дракон - Александр Мазин

– Я устал, госпожа моя! Горло мое пересохло! – сказал Санти.

– Не зови меня «госпожой»! – Голос женщины был мягок и наполнен силой. Он был знаком Санти, этот тембр, этот тон.– Зови меня Ангнани! – И хлопнула в ладоши, призывая слугу.

– Как скажешь! – улыбнулся Санти.– А что это означает?

Женщина смутилась.

– Это не перевести на конгайский,– ответила она.

Санти чувствовал: она говорит неправду.

Вошел слуга, гибкий, как речной тростник, юноша в белой одежде, перехваченной на талии голубым кушаком.

Ронзангтондамени произнесла несколько слов по-урнгурски, а когда слуга поклонился, погладила его мимоходом по щеке, и юноша улыбнулся смущенно и заискивающе. И тут Санти вспомнил, почему ему кажется знакомой интонация женщины. Именно таким тоном, нежным и вкрадчиво-уверенным, он сам разговаривал с девушками там, в Фаранге, когда чувствовал их готовность прийти к нему, когда тонкая ниточка близости начинала сплетаться в кокон, что отделит двоих от всего остального мира.

И Санти по-новому посмотрел на Ронзангтондамени, на женщину, привыкшую повелевать мужчинами. Женщину, которая не слышала слова «нет» не потому, что была желанной, но потому, что желала сама. Он словно впервые увидел это смуглое лицо с высокими скулами и большим ртом, синие ясные глаза, тонкий нос с высокой горбинкой, толстые косы, длинную, сильную по-мужски шею, охваченную несколькими нитками грубо отшлифованной бирюзы, высокую грудь, поднятую лифом платья…

– Ты красива! – сказал юноша голосом, заставившим Генани задрожать.

Много раз она слышала эти слова. Но никогда они не звучали так.

Вошедший слуга помог ей скрыть смущение. Женщина Гнона велела ему поставить поднос и удалиться. Она хотела своими руками налить Санти вина, нарезать редкие и дорогие здесь, в этой части Урнгура, фрукты.

Санти отпил немного из прозрачного бокала. Сладкое крепкое вино. Он пил медленными глотками, глядя на женщину сквозь выточенную из розового кварца стенку бокала. Ронзангтондамени налила ему еще, и Санти выпил второй бокал, а потом и третий. Теперь он мог пить много вина. Почти столько же, сколько и Нил. Оно почти не действовало на Санти. Но Ронзангтондамени не знала об этом. Она посмотрела в окно: скоро рассвет.

«У нас совсем мало времени»,– подумала она, развязывая золоченый пояс, обегающий широкие бедра. Санти выпил четвертый бокал.

«Этак он совсем опьянеет»,– подумала женщина и протянула руки, чтобы обнять юношу… Но наткнулась на взгляд его удивительных глаз, и руки ее упали…

– Ты хочешь, чтобы я спел для тебя… Ангнани? – Голос Санти был таким же трезвым и чистым, как и прежде.

– Спел? Да, хочу! – И она кивнула обреченно, подчиняясь воле этого юноши. Воле мужчины! О боги!

А Санти вновь взял ситру. Он пел о синей реке забвения. И о моряке, смытом штормовой волной. И «Солдат, солдат…» – ту песню, последнюю песню Ортрана. И Санти сказал ей об этом. И больше уже не пел ничего. Юноша положил руку на плечо Ангнани. Они сидели и молчали, масло в светильниках иссякло, и огни погасли.

– Утро! – сказал Санти.– Пора спать! – И улыбнулся ласково.

Сердце Ронзангтондамени затрепетало.

– Скажи, твоя госпожа, она позволит…– по лицу Санти поняла, что говорит не то, смутилась, взяла юношу за руки и спрятала лицо в его ладонях, как девочкой прятала в руках матери. Санти легко коснулся губами ее головы. Ангнани подняла на него глаза, огромные, доверчивые… Санти взял ее руку, большую, чем его собственная рука, сильную, длиннопалую, поцеловал нежную кожу в центре ладони.

– Да! – сказал он.– А сейчас вели кому-нибудь отвести меня в мою комнату. Я устал. Сегодня был длинный день.