Психология проклятий - Альма Либрем

— Если вы полагаете, — прошипела она, — что от применения силы может пасть проклятие, то я вас, очевидно, очень разочарую!

Сагрон пропустил это возмущённое восклицание мимо ушей, наклоняясь к ней и прикоснувшись к губам. Котэсса дёрнулась — но, кажется, успокоилась спустя мгновение. На поцелуй она, впрочем, не ответила, так и замерла, будто бы та статуя, в его объятиях. Мужчина предпочитал не замечать её гневный взгляд — одно только прикосновение к её губам отозвалось неожиданным теплом там, где недавно пламенем жгли невидимые клейма. Ему, конечно, могло просто показаться, но Сагрон чувствовал магию, чувствовал, даже когда наконец-то выпустил её из собственных объятий и мягко-мягко улыбнулся, неожиданно и для себя самого тоже.

Арко покраснела и казалась до ужаса возмущённой, но ни слова не проронила, только молча хватала ртом воздух, будто бы выброшенная на мель несчастная рыба.

— Всё в порядке? — полюбопытствовал Дэрри. — Я не хотел тебя испугать, — он лучезарно улыбнулся. — Правда.

— Я не испугалась. Я просто подбираю проклятие, которое отвадило бы вас от этого дома раз и навсегда!

— Можно на ты, — милостиво разрешил Сагрон. — Но проклятье — это плохо. Мне хватает предыдущего. Может быть, договоримся мирно?

— Исключительно в том случае, если вы незамедлительно покинете мой дом!

Он пожал плечами. Ещё раз перевёл взгляд на собранную сумку и грустно вздохнул, хотя осознавал, что про сегодняшнее отбытие она явно не могла заявить серьёзно.

— К сожалению, уехать этим вечером не получится, — протянул Дэрри. — Увы, но деканату нужна помощь. Доцент Ойтко жаждет увидеть вас послезавтра, чтобы заполнить определённые таблицы… Она попросила передать меня эту информацию, — мужчина выдумывал на ходу, осознавая, что после с Литорией ещё придётся поговорить, дабы придумать для студентки задание — но этого добра у них в деканате всегда найдётся, — но, разумеется, может и сама послать магическое сообщение. Просто мы подумали, что так было бы быстрее, лично, а я всё равно собирался к вам сегодня, так что — почему бы и нет?

— Вы лжёте!

— Ну, — усмехнулся Сагрон, — нехорошо обвинять преподавателя во лжи. Приходите, Котэсса. Я понимаю, наступило лето, каникулы, идёт только конец первой двадцатки дней, но… Что поделать, правда?

— Я не собираюсь вам верить, — возмущённо отозвалась Котэсса. — И если вы это выдумали исключительно ради собственной выгоды!

Сагрон лишь равнодушно пожал плечами. Он наконец-то выпустил её из объятий, а последние фразы говорил до того серьёзным тоном, что, казалось, нельзя было и передать словами всей важности поручения от Ойтко. И самое отвратительное, что Арко не сомневалась — даже если ничего такого на самом деле не случилось, она всё равно придёт послезавтра в университет, отложит все планы в сторону и будет выполнять бесполезное, никому не нужное дело, которое решили скинуть именно на старосту — самое послушное, что отыскали на всём их факультете.

— В любом случае, — наконец-то ядовито сообщила Котэсса, — вас там быть не должно, у вас ведь завтра последний рабочий день. Поэтому — прощайте, господин доцент. Встретимся в следующем учебном году!

Он хотел что-то ещё возразить, но на сей раз девушка самоуверенно вытолкала его за порог и захлопнула за ним дверь, кажется, твёрдо намереваясь продемонстрировать — хватит! Больше ни единого кривого слова от Сагрона она слышать не собиралась, а уж тем более поддаваться на его лживые заверения — а в том, что правды в них не было ни на грош, отчего-то Котэсса даже не сомневалась.

Стоило только прогнать доцента из собственного дома, как Котэсса вдруг подумала — а если тётушка, что завтра возвращается из своей деревни, возжелает выставить её за дверь? А что, если не подумает даже оставлять в доме? Или потребует денег — поставит ту же цену, по которой тут проживали бы все остальные? Арко понимала, что таких денег у неё не было, да и никогда не будет, если и дальше продолжать всё почти отдавать родителям. Но ведь они бедствуют, у них нет денег ни на лекарства, ни на достойную жизнь. Да, мама никогда не хотела работать, но ведь это не повод оставлять её теперь в столь голодном положении. А если сократят отца? Какое она право имеет тратить деньги на себя, на жизнь в тётушкином доме, если всё это приведёт к окончательному краху всех планов, всех надежд её любимой семьи?

Да ещё и Сагрон… Она, право слово, не хотела его проклинать, но теперь губы горели, словно огнём, а перед глазами прыгали какие-то яркие точки. Неужели проклятье Элеанор распространяется и на её рассудок тоже? Хотелось отыскать аспирантку, задать вопросы, но умом-то Котэсса понимала: побочные эффекты проклятия до сих пор не изучены, она и Дэрри — первые, кто на себе его испытает. А значит, скорее уж она откроет Элеанор что-то новое, чем та добавит какой-нибудь теории.

Да гори она огнём, эта Сагронова верность! Да, за ним увивались некоторые её знакомые девушки, но сама Котэсса — никогда. Она и подумать не могла, что этот экзамен привяжет к ней мужчину. Нет, разумеется, ей было его жаль, но разбивать свою судьбу… Сам виноват!

Она шумно выдохнула воздух и остановилась прямо напротив упакованных вещей. Покачала головой — и хотя следовало бы разобрать их, осознавала, что лучше не рисковать. Тётушка могла и не оценить её порыв остаться в университете, а разговор, что предстоял ей, будет совершенно неприятным. Да и родители ждут — следует отправить им письмо, чтобы не надеялись увидеть блудную дочь совсем-совсем скоро. А письмо… С письмом она пришлёт денег, потому что не ради этого ли её и вовсе встречали там, в родном маленьком городишке, что больше всего смахивал на деревню?

Котэсса этим вечером, впрочем, так ничего и не сделала. Слабость наконец-то взяла верх, и она, выпив воды, легла на узкую неудобную кровать и провалилась в сон, не услышав даже, когда вернулась Кэтрин. Она-то оставалась на целое лето — богатая семья…