Чары Амбремера - Пьер Певель

— Добрый день, господа.

— Добрый день, Манике, — сказал Гриффон. — Вы знакомы с Труавилем?

— Еще нет. Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать в наш круг.

— Спасибо, месье.

Затем Манике указал на молча стоящего рядом с ним человека. Этот последний — одетый в темное мужчина — был худощав, изящен, темноволос, начинал лысеть и носил подкрученные вверх усы в стиле, что зовется «велосипедный руль».

— Позвольте представить вам месье Жоржа Мельеса.

Все раскланялись с Мельесом — не только нашумевшим режиссером[12], но и магом Золотого Круга. В 1909 году ему исполнилось сорок восемь лет, и он достиг пика своей славы. Любой из его короткометражных фильмов, где сочетались поэзия и иллюзии, встречал у публики шумный успех. У всех еще с языка не сходили его «20 000 лье под водой», вышедшие двумя годами ранее.

— Мы с Жоржем собирались пообедать в «Пти-Шамборе», — сказал Манике. — Составите нам компанию?

— Решено, — сказал Гриффон.

* * *

Обед прошел восхитительно во всех отношениях. Шеф-повар ресторана был одним из лучших в Париже, а Мельес оказался любезным и приятным спутником.

Как и все члены его братства, кинорежиссер-волшебник работал с неизбитыми формами магии, изобретая для нее ранее несвойственные приложения, зачастую полезные, порой курьезные. Маги Золотого Круга были исследователями, мечтателями, часто художниками; их считали этакими кустарями-любителями от магии, что вызывало смешки. В прошлом большинство из них занимались алхимией; ныне они создавали зачарованные предметы, торговля которыми строго регламентировалась. Что до Мельеса, то он — после того, как на него снизошло откровение при виде первых работ братьев Люмьер, — пошел собственным путем. До поры до времени он довольствовался тем, что оживлял свои фильмы оптическими иллюзиями, не имеющими ничего общего с Великим Искусством. Однако он лелеял надежду создать новую форму искусства, которая сочетала бы в себе чистую магию и кинематографическую выразительность. Пока что это была лишь смутная идея, успевшая, тем не менее, заразить его одержимостью.

Сотрапезники разошлись к трем часам дня. Сесиль де Бресье и ее тайны вылетели у Гриффона из головы. Когда он забирал из гардероба свою трость и котелок, Фалисьер подошел к нему и вскользь заметил:

— У меня еще не было случая вам сказать, но я слышал, что баронесса появилась в Париже…

Гриффон пригладил седеющие усы и с напускной небрежностью бросил:

— Баронесса?

— Вы прекрасно понимаете…

— Да-да… Что же, если повстречаете ее, передайте ей поклон от меня, будьте добры.

Он надел шляпу и вышел под ослепительное солнце. Над улицей пропорхнула стая райских птиц. Гриффон рефлекторно вскинул взгляд на облачко разноцветных перьев, но мысли его занимал совершенно другой предмет.

Баронесса… Изабель…

5

В тот вечер в Опере Гарнье[13] давали благотворительный гала-концерт. Там собрались сливки парижского общества, с двоякой целью: отметиться в добром деле и послушать популярных арий из французского и итальянского репертуара. Было около девяти часов. Приближался первый антракт.

На сцене пышнотелая дива все никак не заканчивала оплакивать смерть здоровяка-тенора, который перед смертью и сам долго пел о своем отчаянии и теперь старался поменьше двигаться, уложив одну руку на сердце, а голову — на крепкие коленки своей возлюбленной. Оркестр исполнял мелодию, призванную выразить всю трагичность момента — столь же приторную, сколь и помпезную. Сцена представляла собой двор крепости; на заднем плане располагался вал, с высоты которого оставшейся в одиночестве громогласной даме предстояло в конце концов броситься вниз.

Франсуа Рюйкур арендовал ложу, которую занимал единолично. Ложа эта, носящая номер 5, шла первой по счету от левой авансцены и никому более не сдавалась после событий, описанных Гастоном Леру в «Призраке Оперы», блестящем романе, который читатель может открыть для себя, если сочтет нужным, — как только закончит читать этот. Утонченный, красивый и образованный Рюйкур был наследником старинной семьи из Бордо и слыл богачом. По крайней мере, он жил на широкую ногу. В сорок лет Рюйкур считался одним из самых видных холостяков столицы. Номинально занимая должность на набережной Орсэ, этот господин появлялся в министерских кабинетах куда реже, чем в приемных посольств и салонах парижского света. Это никого не удивляло, поскольку поблажкой попустительства со стороны начальства на государственной службе доставалось пользоваться и другим привилегированным личностям. Однако Рюйкур не просто занимал комфортную раззолоченную синекуру за счет Республики. Ему, остающемуся в стороне от пристального внимания, действительно не раз случалось оказывать неофициальные услуги французской дипломатии.

Певица еще не успела взойти на крепостной вал, как к Рюйкуру неслышно подошел капельдинер и вручил ему записку. Тот прочитал письмо, скомкал его, нахмурился, глядя на свои часы-луковицу. Программа обещала до антракта еще одну арию Гуно, так что время у него было. Он тихо поднялся и вышел из ложи. На нем был черный костюм с белым жилетом; трость, плащ и цилиндр ожидали его в гардеробе.

Ярко освещенные коридоры пустовали. Рюйкур вступил на парадную лестницу и, равнодушный к блеску мрамора и золота, спустился до самого нижнего из открытых для публики уровней — в фойе для зрителей. Возле фонтана Пифии он нашел баронессу Изабель де Сен-Жиль. Баронесса — неизменно прекрасная, неизменно элегантная, — избрала для выхода в город просторную накидку цвета сиены, которая идеально ей подходила и подчеркивала светло-рыжий оттенок ее шелковистых волос. Неподалеку стоял на страже колосс в черном плаще; то был Огюст.

— Я не ожидал вас так скоро, мадам. И тем более — здесь.

— Это упрек?

— Нет-нет.

— Вы, кажется, спешите…

Рюйкур придвинулся и понизил голос.

— Итак? Как прошел ваш визит в Санкт-Петербург?

— Чудесно.

— Действительно?

— Все здесь, — подтвердила баронесса.

Она достала из сумочки пачку писем, перевязанных лентой.

— А драгоценность?

— Вот она.

Она открыла маленькую бархатную сумочку, изнутри которой просияла брошь, украшенная драгоценными камнями.

— Отлично! — сказал Рюйкур с напускным энтузиазмом, что не ускользнуло от внимания баронессы.

— Какие-то сложности?

— Нет, а что?

— Так, ничего… Вам следует знать, что мне доставил немало хлопот Улисенко, и он, без сомнений, не сложит рук. Дайте знать кому следует. Этот человек упорен и опасен.

— Улисенко?

— Офицер из царской тайной полиции, — весело пояснила Изабель. — Перечитайте свои досье, Рюйкур.

Двумя месяцами ранее к этому последнему обратилось правительство. Дело заключалось в следующем: французскому дипломату, работавшему в Санкт-Петербурге, пришла в голову скверная идея увлечься одной цыпочкой. У кокотки, весьма красивой, впрочем, нашелся недостаток, который обнаружился слишком поздно: она работала на секретные службы России — конечно, союзного государства, но тем не