Хранительница его сокровищ - Салма Кальк

Аж глаза закрыл, так его вставило. Нелюдь поганый! И улыбается ещё, будто что нормальное съел, вот улыбка-то мерзкая у мужика!

— Ты прекрасна, неизвестная грязнуля, — сообщил он. — А будешь ещё прекраснее, вот увидишь.

Лизавета уже ощущала себя словно раздетой перед ним, в защите-то было сподручнее. И главное, она не могла ничего, решительно ничего. Только продолжать говорить гадости, тянуть время и надеяться на чудо.

— А тебе уже ничего не поможет. Я не спрашивала про ваш здешний конец света, наверное, когда он придёт, праведники воссядут где-нибудь в хорошем месте, и будут на таких, как ты, сверху поплёвывать? Что ждёт тёмных тварей в конце времён, скажи? Не бывает так, чтобы они оставались на веки вечные.

— Ещё и богослов, надо же. Прямо кладезь достоинств. Может, тебя и правда помыть? У меня, конечно, припасена хорошая свежая девка, но может быть, ты тоже окажешься ничего себе?

Он приблизился, наклонился к её креслу и поцеловал её.

Лизавету замутило. Её потянуло в чёрный водоворот, она перестала различать где верх, где низ. В ушибленном виске и разбитом колене запульсировала боль.

Тогда она собралась в кучку и укусила его. Впервые в жизни укусила мужика во время поцелуя. Не в шутку, не ласково, а вот прямо зубами и жёстко.

Он отпрянул, она повернула голову и сплюнула. Ну и противный же он, даже если без всех этих спецэффектов!

— Тьфу, гадость, — и посмотреть ему в глаза. — Ты — тьфу и гадость, понял? И на вид, и на вкус. И не воображай, что с тобой по доброй воле пойдёт хоть одна женщина.

— А мне не важно, по доброй воле или ещё как, — он снова подошёл и наклонился близко-близко, его ужасные глаза смотрели в упор и затапливали Лизавету тьмой. — Главное — что по моей воле, поняла? И твоя жизнь сейчас в моих руках, понимаешь?

Лизавета вздохнула. Чего тут понимать-то, ясно всё.

— Если и так, то что?

Он взял её за горло, там, где кончики пальцев коснулись кожи, стало больно. Боль, сначала лёгкая, фоновая, становилась всё заметнее.

— Подохнешь здесь, вот что.

— Знаешь, — прошептала Лизавета, — а мне нечего терять, — ну то есть на самом деле есть, что, но ему об этом знать нехрен. — Дома семеро по лавкам не плачут, родители далеко, дочь ещё дальше. Сокровище мы нашли. И я сделала то, чего не делал никто и никогда. Тилечку спасут. Астальдо спасли. И самую прекрасную любовь в моей жизни я тоже встретила. А всё остальное, как говорится, опционально. Я знала, что сегодня могу умереть, ты не сказал мне ничего нового.

— Поговори ещё у меня, — он надавил сильнее, и боль накрыла с головой.

Лизавете показалось, что невероятная мощь корёжит и ломает её руки, ноги, позвоночник. Сил сопротивляться не было совсем, только обмякнуть на стуле. Глаза закрылись сами, но он ударил её по щеке.

— Смотри, дрянь! Не смей пока умирать, смотри!

Она каким-то невероятным усилием открыла глаза и увидела, как за его спиной по двери расплывается огненное пятно. Оно росло и ширилось, и выглядело самой прекрасной вещью на свете. Потому что это могла быть только подмога. Всех местных он насмерть зашугал, они не станут выносить дверь, чтобы против его воли войти в лабораторию.

Фалько появился из пламени, как феникс, и как божество, и как спаситель. Пьетро настолько увлёкся, что не видел ничего, и Лизавета улыбнулась.

— Смерть твоя пришла. Уродец. И я даже отгадала, как она выглядит, можно дать мне приз, — и торжествующе добавила: — Пошёлнах.

— Ты… — Пьетро оглянулся… и охренел.

А Фалько, не останавливаясь, что-то делал руками, и Пьетро отнесло от кресла с Лизаветой, и бросило на пол.

— Фалько, — прошептала она с улыбкой.

Великие правы — лучше умирать с именем любимого на устах, чем с грязными ругательствами.

Лизавета увидела золотой туман и чёрный вихрь. И провалилась в боль и беспамятство.