Грозный змей - Майлз Кэмерон

Он протянул копье прямо к младенцу. Бланш не успела даже подумать ни о чем, когда копье перерезало пуповину.

– Боже, храни короля, – сказал сэр Габриэль и встал на колени.

На мгновение все застыли. Королева лежала на постели, Бланш отдала ей младенца и тоже преклонила колени, Амиция стояла у плеча королевы, и лицо ее излучало свет, и все рыцари, оруженосцы и пажи обнажили головы и опустились на колени в амбаре весенней ночью.

Там был Плохиш Том, никогда раньше ни перед кем не встававший на колени, и Нелл со слезами на глазах, и сэр Майкл, широко скалящийся, и сэр Гэвин с таким видом, как будто его ударили, и два парня, которые сторожили амбар, и сэр Бертран, тихий, как всегда, и сэр Данвед, затихший на мгновение, и Калли, и Рикар Ланторн, и Злой Кот – все коленопреклоненные, и Фрэнсис Эткорт, и Крис Фольяк, и лорд Корси, и шериф, и Тоби, и Жан, и еще дюжина людей стояли на коленях на грязных камнях, в свете свечей.

– Боже, храни короля, – повторили все.

Потом Амиция запела «Те Deum», как у себя в Ордене, поначалу тихо. Но Рикар Ирксбейн знал этот гимн, и лорд Корси, и Габриэль, и они запели тоже, и другие голоса подхватили, пока не запел весь амбар.

Гэвин подошел к брату, не дождавшись последнего «аминь».

– Что такое? – спросил он. – Что случилось?

Габриэлю хватило сил выйти в сопровождении брата. Оказавшись в доильном сарае, он схватил Гэвина за плечи.

– Что такое? – повторил Гэвин. – Ты как будто лучшего друга потерял… это же неправда? Ребенок жив…

В глазах Габриэля стояли слезы, которых он не скрывал.

– Господи, ты меня пугаешь. В чем дело? – настаивал Гэвин.

Габриэль вдруг рухнул, как марионетка с перерезанными нитками, и задрожал.

– Нет, – тихо сказал он и заплакал.

Это зрелище показалось Гэвину страшнее встречи с хейстенохом или ви- верной. Ему хотелось убежать в темноту, и он сказал себе, что брата лучше оставить одного. Но потом он подумал, что ему еще долго придется заглаживать вину за то, что был плохим братом, и наконец заставил себя подойти к Габриэлю – примерно так же он заставлял себя бросаться в схватку. Это было нелегко.

Габриэль обнял брата.

– Они все мертвы, – четко проговорил он и снова разрыдался.

Наконец, разозлившись, Габриэль вывернулся из объятий:

– Черт возьми, как меня все это достало!

– Быть человеком? – спросил Гэвин. – Кто мертв-то?

– Матушка. Отец. Тикондага. Все мертвы. – Он едва не завыл. Потом опять заплакал.

Гэвин непонимающе посмотрел на него:

– Прости, что уточняю, но ты уверен?

– Я уверен. – Он помолчал. – Господи…

Он больше не мог говорить, просто открывал и закрывал рот.

Гэвин поморщился. У него никак не получалось поверить. Их мать была стихией, а стихии не умирают.

– Я их убил, – шептал Габриэль, – черт возьми… я… все сделал неправильно.

Гэвин испугался, что брат говорит правду, но сам как будто отгородился от этого ужаса. Просто решительно отмел в сторону мысли о том, что родители и братья мертвы.

– Как, ради всего святого, ты мог их убить?

Слезы в глазах Габриэля зловеще мерцали во тьме. Глаза были красными.

– Гордыня. Шип сильнее… сильнее, чем думала мать, и сильнее, чем думал я.

Он помолчал, вздохнул и снова всхлипнул.

– Это разве твоя вина? – спросил Гэвин. – Даже для тебя такая самоуверенность слишком, братик.

Габриэль не улыбнулся, ничего такого, но что-то в его глазах сказало Гэвину, что он попал в цель.

– Откуда тебе знать, что они мертвы? – разумно спросил Гэвин.

Габриэль закашлялся и вытер нос шерстяным рукавом гамбезона. Прочистил горло.

– Нравится мне это или нет, но я всегда мог сказать, чем занимается матушка… в какой-то мере. Если она не пряталась. – Он хихикнул, вспомнив что-то, и сел на скамеечку, которой пользовались доярки. – Черт, я все испортил. – Он уронил голову в ладони.

Гэвин начал понимать, что его родители действительно мертвы. Он волновался за брата и хотел помочь ему – человеку, почти – или вовсе никогда – не нуждавшемуся в помощи. Но мир вокруг начал расплываться…

– И отец тоже?

Габриэль поднял голову. Веки у него распухли, и Гэвин вдруг вспомнил, когда Габриэль плакал в прошлый раз. Когда Анеас и Агрейн устроили засаду и избили его до полусмерти. Очень давно.

Тогда он ругался сквозь слезы. А теперь только покачал головой:

– Не знаю… – Он посмотрел Гэвину в глаза. – Черт, ты же не видишь эфир. Ты не понимаешь, как это… больше всего похоже на сон. Там все неясно, пока ты сам не прояснишь… а если ты потянешься к чему-то своей волей, то можешь изменить это… – Он сделал паузу. – Merde^[13].

Габриэль приходил в себя. Гэвин понимал, что дело сдвинулось с мертвой точки. И тут осознание обрушилось на него самого. Он любил отца, сильного, умного человека, который…

Гэвин рухнул на колени, как будто его ударили. Габриэль обнял его.

– Бывает, что и не везет, – прошептал он куда-то в волосы брату. И снова заплакал.

– Черт возьми, – буркнул Гэвин, пытаясь взять себя в руки. У него не вышло.

Теперь плакали оба.

По неясной причине Нелл вдруг вспомнила, что она женщина, а не только юный паж. Точнее, причина была – рядом оказался ребенок.

У него были здоровые легкие, он твердо решил выжить на этой земле и сообщал об этом всем вокруг. Крупные сильные мужчины боялись его плача.

Маленькие сильные женщины – нет. Поэтому Нелл вместе с Маленькой Мулен, пажом сэра Бертрана, и другими женщинами возилась с младенцем, а самые сильные и трудолюбивые мужчины – например, Тоби и Робин – жались по углам, выдумывали дикие оправдания и яростно полировали доспехи. Плохиш Том отправился расставлять караулы.

Бланш командовала женщинами. Она как будто знала о младенцах куда больше остальных, а опытных матерей среди них не было. На самом деле у Бланш оказался тот же дар, что у капитана. Через несколько часов Нелл заподозрила, что Бланш понимает в детях немногим больше ее самой, но зато ей хватало уверенности в себе.

Когда колокола приходской церкви пробили двенадцать, младенец заснул – как будто погасили свечу. Люди в амбаре обменялись несколькими словами, повздыхали и тоже легли спать.

Когда пробило час, Бланш закончила прибирать родильную комнату и благодарно улыбнулась Нелл, которая оставалась с ней после того, как все легли. Монахиня – все говорили, что она монахиня, хотя одета она была по- светски, – сидела рядом с королевой, но не говорила и не двигалась. Она походила на статую Пресвятой Девы, и Бланш каким-то образом чувствовала, что она охраняет королеву, или младенца, или обоих.