Люди огня - Олег Волховский

На Шавуот по всему городу горели костры из бумажных денег.

— Дарование Торы — праздник вашего духовного освобождения, — сказал Эммануил, — Деньги порабощают.

Отныне все расчеты должны были проводиться по кредитным карточкам, со счета на счет. Деньги становились полностью виртуальными. Я тут же понял глубинный смысл реформы, и она мне не понравилась. Я слишком хорошо помнил Рим и то, как легко блокируется карточка. Я помнил римскую бензоколонку. Теперь и бензоколонка не спасет. Если карточка заблокирована — все. Остается просить хлеба на паперти. Именно хлеба, а не на хлеб.

— В общем-то, какая разница, что является всеобщим эквивалентом, — успокаивал Эммануил. — В России были бунты против медных денег, да и бумажные прижились не сразу. Тогда казалось, что деньги — это либо золото, либо серебро. Томас Мор придумал страну с горами из золота и думал, что это отменит деньги. Ерунда. Расплачивались бы чем-нибудь другим. Главное — договор, а не средство оплаты.

Эммануил успокаивал. Но новое (хотя и не такое уж новое) средство оплаты отличалось тем, что было полностью ему подконтрольно.

Еврейским банкирам, впрочем, это было только выгодно: больше счетов, больше трансакций. И они поддержали реформу. По телику шла ее массированная реклама. Вся наличность изымалась и сжигалась. Обладателей пока не сажали, но к тому шло.

В развитых странах реформы почти не заметили (и так все по кредиткам), а в развивающихся сочли прогрессорством, стоившим Господу немалых денег.

Из моего окружения обеспокоился только Арье, не связанный с финансовым капиталом:

— Кажется, мы не вышли из Египта, мы туда возвращаемся.

Это было смелое заявление. Арье вообще не был трусом, несмотря на то что не производил впечатления мачо.

Был праздник, В синагогах читали книгу Руфь. Мы с Арье и Марком на троих распили бутылку французского коньяка. Я был настолько расстроен, что дал уговорить себя на потребление напитка крепче двадцати градусов.

Арье был религиозным либералом и к кашруту[134]относился творчески. Его сестра служила раввином в одной из реформистских синагог. Но пьяницей он не был и потому трепался. А возможно, просто понимал, что я не выдам, а Марк тем более.

Марку денежная реформа была совершенно по фигу. Он был настолько предан Эммануилу, что не боялся порабощения. Но наушником не был никогда.

После коньяка я потащился к Терезе. Она встретила скептической улыбкой мой явно нетрезвый вид.

Я усмехнулся. Святая должна быть выше того, чтобы возмущаться тем, что пьяный мужик пристает к ней с разговорами.

Она и не возмущалась. Сдержанно спросила:

— Бремя предъявило новый аргумент?

Я кивнул и плюхнулся на стул.

— Эммануил предъявил.

— Множество золото и серебра и шелковые одежды не принесут никому пользы во время сей скорби, — процитировала она.

— Мар Афрем?

Она кивнула.

— И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

Я проследил за ее взглядом. Она смотрела на мою руку. Там чернело «Солнце Правды». Я поднял голову:

— Натяжка!

— Возможно. Но очень небольшая.

— Надеешься меня спасти? — Я сам не заметил, как перешел на «ты».

— Надеюсь.

— Я зашел слишком далеко. Кто бы ни был Эммануил, возвращение для меня невозможно.

— Это хорошо, что ты так думаешь, Это значит, что оно возможно.

Я осмотрелся. Я приказал директору тюрьмы дать ей все, что она попросит. Но прибавилось только несколько книг и настольная лампа. Не его вина. Не попросила.

Я ее холил и лелеял. Я берег ее, как бабочку коллекционера Фаулза. Только моя бабочка была лучше. Она не была пуста.