Запятнанный Кубок - Роберт Джексон Беннетт

что это обычная просьба. И будь готов слушать. Ты мой запечатлитель. Ты помнишь, что это значит, Дин? Ты живое юридическое воплощение нашего расследования. Все, что находится между твоими ушами, считается доказательной базой в рамках имперского Юдекса. Итак, слушай. И захвати с собой узы запечатлителя.

Это заставило меня задуматься. Узы запечатлителя Юдекса представляли собой набор искусно сконструированных наручников с двадцатью крошечными кодовыми замками, которые можно было быстро установить в любой последовательности. Последовательности были настолько сложными, что только человек с улучшенной памятью мог их запомнить; поэтому, когда на чьи-то запястья надевали наручники, только запечатлитель, который их надевал, мог легко их снять. Но у меня еще не было возможности воспользоваться своими.

— Я действительно хочу спросить, мэм, — сказал я.

— Да, Дин?

— Ну... раньше все наши дела касались мошенничества с платежами.

— И что?

— И... стоит ли мне ожидать чего-то другого?

Легкомысленное пожатие плечами:

— Как правило, я считаю, что главное отличие дел об убийствах в том, насколько они громкие. Как видишь, все кричат. Но ты должен быть готов. Существует очень большая вероятность того, что один из этих трех человек, которых ты собираешься привести сюда, участвовал в убийстве. Люди в состоянии такого стресса совершают всевозможные глупости. Так что, если ты хочешь быть вооруженным, возьми с собой меч.

— Боюсь, у меня нет меча, мэм, — сказал я.

— Нет? — спросила она. — Почему?

— Я все еще ученик помощника расследователя.

Ошеломленная пауза:

— Неужели?

— Да. Я работаю у вас всего четыре месяца, мэм. Я не получу оружие имперского образца, пока не истечет срок моего ученичества.

— Ну... черт возьми, я не знаю, принеси большую гребаную палку или что-то в этом роде! Я что, должна обо всем думать?

— Я могу принести тренировочный меч, мэм, — сказал я. — Нет никаких правил, запрещающих это, и я хорошо знаком с...

— Да, да, да, — сказала она, махая мне рукой. — Ты был лучшим в классе по дуэлям, и ты не переставал повторять это, когда я разговаривала с тобой в первый раз. Тогда сделай это. И обыщи их, прежде чем они войдут. Понял?

— Да, мэм.

— Хорошо. — Она снова принялась теребить свою проволочную штуковину. — Тогда добрый вечер, Дин.

Я стоял в дверях, по-прежнему вытянувшись по стойке смирно.

— Я сказала добрый вечер, Дин. Но, похоже, ты все еще здесь.

— Сегодня тридцатое скалази, мэм, — сказал я. — Конец месяца.

— Ох. — Вздохнув, она встала. — Верно. Твое распределение. Где бланк... — Она выдвинула ящик стола, вытащила лист пергамента и что-то торопливо нацарапала на нем. — Вот. Отмечена еще одна хорошая работа за месяц. Теперь танцуй в банк и забирай свою зарплату.

Я поклонился, принимая бланк:

— Спасибо, мэм.

Она вернулась к своему изобретению.

— Когда, ад меня побери, я перестану возиться с этими чертовыми бланками, Дин?

— Когда я перестану быть вашим учеником и стану официальным помощником.

— О, да. — Она глухо рассмеялась. — Когда ты закончишь ученичество. Как будто карабкаться по бюрократической лестнице Даретаны является чем-то особенным.

Я выпрямился, глядя прямо перед собой. Она, казалось, почувствовала перемену в моем поведении: она взглянула на меня, затем вздохнула.

— О, что это? — спросила она. — Что я такого сказала?

— Это что-то особенное, — сказал я, — для меня, мэм. — Я посмотрел на нее. — И для большинства из нас, жителей этого кантона, которые присоединились к иялетам, чтобы улучшить свое положение.

Она помолчала. На этот раз на ее губах не было и намека на улыбку.

— Ах, — сказала она. — Хорошо. Дерьмо. В таком случае, Дин, я... — Ее челюсть напряглась, как будто ей пришлось про себя отрепетировать это слово, прежде чем произнести его; и когда она это сделала, то произнесла его неохотно, как будто у нее болел зуб. — Я извиняюсь.

— Понял, мэм, — сказал я. — Как бы то ни было, я ценю ваше желание...

— Заткнись! — рявкнула она.

— Что?

Она начала размахивать руками:

— Просто заткнись, Дин!

— Я имею в виду… Я... что?

— Я имею в виду, тсс! Замолчи!

Она подняла палец, широко раскрыв глаза и склонив голову набок.

И тут я услышал это: тихий, жутковатый перезвон.

— Ты это слышишь, Дин, — прошептала она, — или я действительно схожу с ума?

— Я слышу, мэм. — Я растерянно огляделся в поисках источника звона, но Ана повернулась, чтобы посмотреть на свое изобретение.

— Оно работает? Оно работает! — Она радостно захихикала. — Я читала о таких приборах, но не была уверена, что смогу справиться с этим в таких примитивных условиях...

Я посмотрел через ее плечо на хитроумное приспособление. Это была проволочная рама, похожая на коробку, с круглым тяжелым грузом, свисающим точно из центра. На конце груза был маленький металлический наконечник, который опирался на шнурок, натянутый поперек нижней части рамы. Я заметил, что груз слегка покачивается, вибрируя под действием какой-то невидимой силы, и его кончик постукивает по струне с тихим звоном.

— Что это, мэм? — спросил я.

— Инженерный инструмент для борьбы с землетрясениями, — сказала она. — Когда земля под нами вообще движется, просто слегка сотрясается, груз пытается остаться на месте и отскакивает от струны. Требуется много усилий, чтобы правильно откалибровать его, но, если ты это сделаешь, он может быть очень чувствительным. Например, ты не чувствуешь, как сейчас сотрясается земля, верно, Дин?

— Земля сотрясается? — спросил я. — Прямо сейчас? Правда?

— Ты, наверное, привык к этому, ведь прожил здесь так долго. Но да. Земля сотрясается. Прямо сейчас.

Я наблюдал, как маленький груз подпрыгивает на веревочке, и почувствовал, как у меня холодеет кожа.

— Он дрожит... — сказал я. — Он дрожит, потому что...

— Да, — тихо сказала она. — То, что мы наблюдаем, Дин, — это землетрясение на морском дне, примерно в двухстах лигах отсюда, когда левиафан медленно прокладывает себе путь по дну океана к побережью.

Я уставился на подпрыгивающий груз. Атональный звон внезапно показался намного громче.

— Должно быть, он большой, — усмехнулась Ана. — Будем надеяться, что морские стены выдержат, а?

ГЛАВА 4

| | |

БЫЛО УЖЕ ПОЗДНО,