Веслом по фьорду! - Андрей Белянин

Торн, сын Айфона, был пьян и счастлив. Ел жареную баранину, жир каплями застывал на седеющей, некогда русой бороде. Запивая щедрыми глотками медовины из тяжёлого золотого кубка, он всё пристальнее присматривался к французскому вину и богемским ликёрам. Зала, полная победителей, гудела, рыгала и пыталась петь «Из-за острова на стрежень…».

Его сын, юный Гуннар, неспешно примерял плетёные стальные кольчуги из общей кучи секонд-хенда, нужных размеров не было.

— Отец, я первым взобрался на стену и сбросил трубача! Значит, мне полагается первым выбрать доспех и жену… Или парочку жён, как ты считаешь?

— Недоносок! — едва не поперхнувшись, ответил Торн. — Тебе просто повезло.

— Но, папа!

— Ещё немного, и план провалился бы! Как ты мог уронить кинжал?! Испугался? Тот гасконский лис на стене сразу почуял неладное. Хорошо, что у него куриная слепота…

— Это роковая случайность, па! Ремень перетёрся!

— О, великий Один, будь так любезен, брось в него сотню градинок покрупнее, чтобы не верещал!

— Перетёрся! Вот, сам смотри.

— Скажи, почему ты наказываешь меня таким потомством, Один? Ремень у него перетёрся! Послушай, Гуннар, может, я ещё должен тебе трусы менять и мыть голову раз в неделю? А ещё жениться он собирается!

Баранья нога застыла на пути ко рту. Кузнец покосился на чадо, раздумывая, то ли дать ему тумака, то ли и вправду женить. В кубке осталось ещё на пару глотков. Торн решил отложить решение, хмыкнул и заорал:

— Мы победили, братья!!! Вот — трофеи, вот — вино, у нас была славная битва. Друстара, этого полена в глазу викинга, нет его больше!

— Йоу! — ответил радостный хор.

— Скажи им, папа! Прочти им стих! — восторженно кричал Гуннар.

— Я вошёл в эту крепость, как нож в масло!

— Да, как он вошёл в неё! — поддержал хор слева.

— Я рубил их топором!

— И каким топором! — отозвался хор справа.

— Я собрал серебра и золота кучу!

— Как, уже собрал, и без нас?! — удивились и слева, и справа.

— Да ладно вам, это враки, просто стихи такие…

Кузнец нахмурился и замолчал.

— Папа начал писать стихи! — вновь обрадовался Гуннар.

— Заткнись! Просто вырвалось. И не смотри так. Я что, дурак, приносить себя в жертву на кромлехе? Для этого есть специально откормленные поэты. Ладно, неважно! Выпьем же за победу, бешеный сосунок! И, кстати, мотай на ус: стёганка из оленьих шкур намного прочнее и легче любого из этих железных платьев. Проверено.

Гуннар послушно отбросил кольчугу, принял наполненный родителем кубок и осушил его. Широкая улыбка озарила мрачное безбородое лицо.

— Вкусно!

Он стал мужчиной и воином, как герой любимых сказок Пламен Славянин. Пламен сильный, храбрый, тот самый, который кладёт великанов на лопатки и охмуряет самых красивых гномих. Сказки эти знала только мама Рея, а маме рассказывал дедушка Сезар, которого Гуннар никогда не видел. Рыжеволосый воин был куда круче летающего сына Карла, вечно пьяного похитителя инфантильных детей из дурацкой страшилки.

А хитрый Пламен мог бы угнать любого коня, даже восьминогого скакуна Слейпнира, принадлежащего Одину. Тут было на кого равняться, правда?

— Сынок, чего замечтался! Давай спой с нами! — весело заорал Торн. — Эй, Бьярни, сыграй-ка нашу песню на скрипице! Да погромче!

Первыми запели струны, а за ними слаженно подтянулся и крепкий мужской хор:

Голодные боги

вернулись домой,

был в Асгарде вечер,

мир и покой.

Им каши хотелось

овсяной поесть и

выхлебать мёду

бочек так шесть.

Наполнился ими

волшебный чертог,

и каждый на кухню

отнёс то, что смог:

икряную сёмгу

доставил Эгир,

а Фрейя — козлов

круторогих и сыр,

овсяной крупы

и суровых быков

им Тор подогнал

сорок восемь голов.

И так сделал каждый,

кто в Асгард пришёл.

Вдруг Фригг закричала:

«Похищен котёл!»

Она суетилась,

ключами звеня:

«Совсем закрутилась,

простите меня!

Я, право, не знаю —

висел в очаге,

я мыла его

накануне в реке!»

Сгустились бровей

непролазные чащи —

где же найти

котёл подходящий?

Знаем, что в Миргарде

есть молодец

по имени Торн —

превосходный кузнец!

И боги послали

к людям гонца

в Асгарда кущи

позвать кузнеца.

Раздвинулись тучи,

над фьордами ночь,

вот этот викинг,

что должен помочь.

Предстал перед ними,

не верит глазам.

«Умеешь?» — «Умею!»

«Тогда по рукам!»

Он молотом Тора

пластины клепал,

а Ньёрд ураганом

мехи раздувал.

И вот котелок

полон каши висит.

«Спасибо, норвежец,

что хочешь — проси!»

Просил он удачи в

дальних краях,

попутного ветра

и рыбы в снастях.

Чтоб новые земли

с высокой травой

встречали ладью

с безземельной семьёй.

Чтоб каждый поход

приносил серебра,

а мёд на пиру

веселил до утра,

чтоб в Миргард его

вернули тотчас.

Сказано — сделано,

он среди нас!

Будем же вместе,

лихие бойцы,

старые волки

и злые мальцы!

Боги ведут

нашу дикую рать,

мы не позволим

богам голодать!

* * *

А где-то далеко-далеко бьющийся в экстазе Реас вне себя проорал застольную песню викингов не своим голосом и без чувств упал на влажные от пота подушки. Вот уже пятнадцать лет подряд в доме на холме творилось неладное. Герцог Делян Пощаков постепенно отошёл от государственных дел, и теперь все заботы его заключались в поиске новых и новых врачей для единственного ребёнка.

Реас превратился во взрослого тридцатилетнего мужчину, но это, пожалуй, всё, что можно было бы сказать о нём хорошего. В остальном он являл собой пример загадочной болезни, которой не успели дать названия, а лечили его чем придётся — врачи предпочитали честному отказу от медицинских услуг подолгу водить богатого клиента за нос, а затем с прискорбием объявляли, что случай «чрезвычайно запущенный и осложнённый клинически». Получив расчёт, исчезали, а их место занимали другие. Которые также исчезали с набитыми кошельками и неопределённым диагнозом…