Шепот темного прошлого - Оксана Панкеева

Словом, все проходит, и события прошедших дней так же сотрутся и забудутся, смятые повседневной суетностью человеческого существования.

Примерно такими мыслями встретил Кантор первый вечер лета, лежа на полу в библиотеке и созерцая надвигающиеся за окном сумерки. Зализывать раны и отходить от потрясений ему было не впервой, и относился он к этому процессу, как и подобает воину — сознавал, что очередная неприятность завершилась, а жизнь продолжается, и терпеливо ждал, когда неумолимое время покончит с последствиями упомянутой неприятности. О том, что выздоровление процесс долгий и постепенный, он прекрасно знал на собственном богатом опыте, но столь же точно понимал, что это когда-нибудь закончится. Подниматься и ходить у Кантора получалось пока с большим трудом, однако лежать в постели он наотрез отказался. Во-первых, потому, что вообще не любил болеть, а во-вторых, находиться постоянно в комнате, где его посещали кошмары, видения и всякие мертвые короли, было неприятно. Гораздо лучше было валяться на мохнатом ковре в библиотеке, уложив голову на колени Ольге, и болтать о чем-нибудь глупом и неважном под мелодичное звучание музыкальных кристаллов, слушать ее сказки или просто дурачиться, обмениваясь шутками, зачастую совершенно безумными, вроде той девочки с водопроводным краном.

Иногда это помогало забыться, и на какое-то время сны, казалось, тускнели и стирались из памяти, тогда Кантору начинало казаться, что жизнь не настолько паскудна, как он привык считать. Но длилось это недолго. Недобрые мысли, с садистским упорством сверлившие мозги несчастного мистралийца, надолго не отлучались. Самой противной из них, вызывавшей у Кантора бессильную злость на весь белый свет, был незатейливый житейский вопрос: что дальше?

И Кантор, и его внутренний голос отвергали этот вопрос с редкостным единодушием. Но чем лучше становилось их общее самочувствие, тем наглее и упрямее врывался в их мысли проклятый вопрос, порожденный все тем же неумолимым течением жизни. И недалек уже был тот день, когда проблема станет насущной и потребует немедленного ответа.

Кантор оттягивал сей момент, как только мог. Даже самому себе он не решался признаться, что этот день, скорей всего, будет окончательным прощанием с удивительно неправильной девушкой, которая перевернула вверх тормашками его жизнь, и без того не отличавшуюся устроенностью и упорядоченностью…

В первый день лета они оставались в доме практически одни, если не считать слуг. Элмар с утра пропадал во дворце — видимо, выяснял отношения с очередным вороватым казначеем и наводил трепет на подданных. Тереза ушла на работу, Жак руководил ремонтом в своей разгромленной гостиной, которая была уже отмыта и больше его не пугала. Несравненная Азиль почему-то не показывалась — может быть, не хотела нарушать их уединение? Никакие гости не появлялись, за исключением Стеллы, которая забежала ненадолго, сменила Кантору повязки и убежала, даже ни разу не нахамив.

Словом, влюбленные были предоставлены сами себе и использовали уединение в свое удовольствие. Во всяком случае, Кантор именно так воспринимал это ничегонеделание на ковре и откровенно наслаждался покоем, музыкой и тихой лаской Ольги. Он в который раз отгонял непрошеные мысли о том, что это счастье не продлится долго. Максимум до вечера. А ночь приближалась неотвратимо, как судьба. Вечер означал возвращение в свою комнату, фальшиво-натянутое «спокойной ночи» Ольге и очередную порцию кошмарных снов. Наблюдая, как за окном сгущаются сумерки, Кантор с тоской предчувствовал, что ему предстоит в ближайшее время, и от этого настроение портилось стремительно, как молоко на солнцепеке. Опять все сначала. Вновь всю ночь носиться по каким-то переулкам, кого-то безуспешно догонять, искать Ольгу и не находить, пытаться спасти и не успевать, слышать ее крик и не иметь возможности до нее добраться, беспомощно смотреть, как ее убивают… Биться о стены, рваться в оковах, умирать от ужаса… И потом просыпаться с мокрым лицом и трясущимися руками, материться в подушку от бессильной злости на самого себя и переругиваться с внутренним голосом, который сочувствует и раздает полезные советы. Кретин озабоченный! Спать не одному, затащить в постель Ольгу, чтоб не так страшно было? Еще и ее перепугать насмерть, вот будет красота! И опозориться заодно, чтобы Ольга увидела, в каком состоянии он просыпается, и приняла его за какого-то слабонервного труса вроде Жака!.. Не дождешься! Нашел тоже бедненького зайчика! Заведи себе отдельное тело, и спи тогда, с кем хочешь!

Внутренний голос ухмыльнулся.

«Не разбрасывайся словами, — сказал он. — Я ведь захочу только с Ольгой, и что мы будем делать, если нас станет двое?»

— Вот тогда я тебя наконец прикончу, — злорадно огрызнулся Кантор.

«Какой же ты зайчик? — печально вздохнул внутренний голос — Ты злобная кусачая шавка. Меня называешь озабоченным, а сам?»

Лучшим ответом на последнее замечание было бы съездить по морде, но гадский голос имел одно вопиюще несправедливое преимущество, которым бесстыже пользовался. У него не было морды. Зато у Кантора она была, и в течение этого коротенького разговора в ней, видимо, произошли какие-то изменения, встревожившие Ольгу.

— Что? — тут же засуетилась девушка, ласково поглаживая «бедненького зайчика»… Как с ребенком, честное слово! Еще немного, и слуги смеяться начнут! А сказать как-то неловко…

— Ничего. — Кантор приподнял голову и сделал невинные глаза. — Тебе показалось.

— Просто ты молчишь и о чем-то таком думаешь…

— О каком?

— Тебе лучше знать. Когда ты об этом думаешь, у тебя лицо делается злое и сердитое.

— Это плохо, — вслух заметил Кантор.

— Чего ж хорошего…

— Нет, плохо, что по моему лицу видно, о чем я думаю… — Это действительно было хуже некуда. Кантор всегда славился способностью контролировать эмоции при любых обстоятельствах. Может, не так безупречно, как король, но среди товарищей-мистралийцев он в этом отношении был лучшим. И на тебе — юная девица читает мысли по его физиономии, как если бы сия физиономия была красочной вывеской с огромными рунами… — Не обращай внимания. Мало ли что может прийти в голову.

Как бы в подтверждение того, что голова у товарища Кантора полностью дурная, в нее тут же пришла непрошеная мысль. А не послушаться ли и в самом деле совета внутреннего голоса? Хоть разок, для проверки — вдруг он прав? Он, конечно, полный придурок, голос этот, но Азиль ведь то же самое говорила, а она плохого не посоветует… И, помнится, когда случалось задремать в таком же положении, как сейчас, на этом ковре, под заунывное загробное пение очередного безголосого барда, уложив голову на колени Ольге, ему действительно ничего такого не снилось. И когда он позорно заснул за ужином на диване, рядом с ней, тоже спалось прекрасно. Не от водки же! Только ведь предложи — поймет неправильно, озабоченным посчитает… Хорошо, если откажется, а если согласится… и будет ждать от него определенных действий… а ему сейчас как-то не до того… Придется простыми словами доступно объяснять, и получится позорище редкостное!

— Если все время молчать и думать, в голову обязательно будет приходить что-нибудь подобное, — рассудительно сказала Ольга. — Надо чем-нибудь отвлечься.