Портрет моего мужа - Екатерина Лесина

- Я слишком долго вынужден был молчать, теперь вот... мне скоро придется замолчать снова. Я принесу клятву крови. И клятву верности. Я... буду признан наследником. Короне не нужен скандал, а вот некромант пригодится.

Снег все-таки пошел.

Крупные белые хлопья падали, медленно кружась, чтобы коснуться кожи и истаять, опалив ледяным поцелуем.

И я вздохнула.

Время...

...шло.

Кирису становилось лучше.

Так говорили, но он улучшений не чувствовал. Его выводили из забытья. Поили отварами, горечь которых нисколько не притупляла боли. Позволяли удержаться в сознании, чтобы провести очередной допрос, а после отправляли к вездесущему морю.

Море забирало боль.

И говорило, что все еще ждет... море знает, что такое верность. Кирис не верил. Кажется, там, в забытьи, он разговаривал с родителями. Когда оправдывался, когда хвастался, когда просто рассказывал, счастливый, что его слушают. А после приходило осознание, что разговоры эти - всего-навсего бред.

Тогда море смеялось.

Как же... обмануло.

Однажды, очнувшись, он сумел повернуть голову и увидел женщину, которая сидела на стуле. Ей совершенно нечего было делать ни в целительском корпусе, - Кирис еще помнил, с какой неохотой Ганц смирялся с присутствием в своих владениях посторонних, - ни в его палате, ни на этом стуле. А она сидела. Руки сложила на коленях, но пальцы подрагивали, выдавая, что человеку столь живого характера непросто сохранять неподвижность.

Это было удивительно.

И море оскорбилось. Оно не позволило Кирису задержаться в сознании. Впрочем, когда он вернулся в следующий раз, женщина не исчезла.

- Мне сказали, тебе становится лучше.

Стоило бы что-то ответить, всенепременно ободряющее, потому что настоящие мужчины, даже умирая, спешат ободрить всех окрестных женщин, но губы склеила жажда, а в голове было пусто.

- И сказали, что ты не умрешь, - она чуть склонила голову набок.

За спиной Эгле было окно.

Простые стекла - Ганц ненавидел витражи, как и все прекрасное в жизни - и солнце где-то вдалеке. Оно пряталось в сизых клубах туч, но все же делилось светом, и вокруг женщины воздух дрожал.

Плясали пылинки.

- Это хорошо. У меня было только одно чудо. И я его потратила. Не на тебя.

Сама она чудо.

Странная.

Другая.

Не похожая ни на одну женщину, которую Кирис знал. Впрочем, не стоило себя обманывать: знал он не так уж и много. Но она определенно понравилось бы Вельме хотя бы короткими этими волосами, сквозь которые виднеется свежий шрам.

Или мужской одеждой.

Или это своей привычкой прислушиваться к чему-то, а к чему - попробуй пойми.

- Ты и сам вытянешь. Ваш целитель - невозможная сволочь, но мне кажется, он лучший. Так Корн сказал. Он тоже невозможная сволочь. И меня в это дерьмо втянули с его молчаливого согласия. Или не очень молчаливого.

Ей стоило бы ответить, но... пока Кирис только и мог, что молчать.

- Позвать кого-нибудь?

Нет.

Он не желает видеть ни Ганца, ни начальство, которое вездесущестью своей успело утомить. С него хватит одной этой женщины. Жаль, что донести до Эгле не выходит. И она встает. Правда... на пороге оборачивается.

- Интересно, - спрашивает она. - А тебе... самому не противно было играть с людьми?

Море смеется.

Оно умеет ценить хорошие шутки.