Портрет моего мужа - Екатерина Лесина

А умных женщин не бывает.

Не в Империи. Да и у нас они лишь притворяются... я видела это в глазах Ганца, как видела... что-то еще?

- У него теперь хорошие шансы, - сказал он как-то, во время очередного моего визита. Я не знаю сама, почему я раз за разом приходила сюда. Мы ведь... даже не друзья, не говоря уже о большем. Всего-то навсего случайные знакомые, и знакомство это, если подумать на холодную голову, длилось пару дней.

Разве может человек стать близким за пару дней?

Нет, конечно.

...и поцелуи те не в счет.

...и все остальное тоже. Это просто... получилось так.

Но я приходила.

Наверное, потому что больше заняться было нечем... то есть, я могла бы подняться в исследовательский корпус, занять лабораторию - мне бы предоставили без вопросов, - и починить Этну, но...

...я приходила к целителям. Садилась на треклятый жесткий стул и просто сидела, сложив руки на коленях. Я сидела и смотрела.

Следила за дыханием.

Отмечала мельчайшие детали. Вот сегодня кожа стала менее желтой, чем вчера, и это, полагаю, хороший признак. Это значит, что его печень больше не умирает, а может даже восстанавливается. Или вот темные пятна на коже... они уменьшились и поблекли.

А дыхание стало ровнее, глубже.

Мне хотелось прикоснуться, порой желание это было почти непреодолимым, и тогда я прятала руки за спину: стоит повредить поле, и меня сюда больше не пустят.

Кирис... дышал.

Он делал вдох. Потом грудная клетка замирала на долю мгновенья и опускалась, медленно, на выдохе. И этот выдох тревожил поле. Оно рассыпалось снежинками, чтобы вновь собраться, облепить лицо...

...меня не тревожили.

Говоря по правде, я даже не знаю, сколько времени проводила у целителей. Однажды я встретила там Йонаса. Он сидел у постели Руты, прямо на полу, и смотрел на девочку.

Он обернулся.

И я поразилась, насколько другим стало его лицо. Заострившиеся черты, болезненно запавшие щеки, нос, который вдруг словно бы сделался больше, массивней. От былой утонченной красоты не осталось и следа.

- Это... со временем пройдет, - Йонас провел ладонью по лицу. - Она умирает.

- А... ты?

- Я нет.

Я кивнула. И села рядом. На пол. Почему-то мне показалось, что это будет правильно.

- Мне позволили покинуть камеру. Но я обещал, что буду носить маячок, - Йонас вытащил круглую бляху, которая свисала на толстой цепочке.

- Это ведь хорошо?

- Я не собираюсь воскрешать мертвецов. Я мог бы... но я знаю, что это будет не то. Я не хочу, чтобы она уходила, но она мне не верит. А еще у нее нет сил. Мне следовало бы раньше заняться демоном.

Он произнес это без тени сожаления, просто... рассказывая.

Ему, наверное, тоже было не с кем поговорить.

И я нашла Корна.

Я не знаю, почему такая простая мысль сразу не пришла мне в голову.

- Мои вещи... они ведь сохранились? Те, которые были при мне? - спросила я, не сомневаясь, что эти самые вещи никто не стал сжигать. Скорее уж переписали, запаковали и отправили на вечное хранение, куда-нибудь к мешкам с фасолью и репой.

Корн кивнул.

И вещи мне вернули.

Грязное рваное платье. И глина, смешанная с кровью, засохла, впиталась в ткань, сделав ту плотной, словно дерево. Впрочем, платье меня интересовало мало, как и нижнее белье, лежавшее в отдельном свертке.

И ботинки.

Чулки.

Россыпь камней, которые не удосужились почистить. Камни я все-таки забрала. Потребуют - верну, а так... мое.

Я почти потеряла надежду, когда увидела хрупкий стебелек-колечко, который почти потерялся в ошметках грязи. Как ни странно, он не стал выглядеть хуже. Напротив, он казался живым.

Почти.

Стоило прикоснуться, и шелковистый стебель прилип к пальцам, качнулся бутон, но полупрозрачные лепестки не облетели. И вот что дальше?

Впрочем, я знала, у кого спросить.